Сборщики ягод - Аманда Питерс

– Я видел Рути.

Стало так тихо, что было слышно, как я проглотил еду. Все повернулись к Бену.

– Это правда. Я видел ее в Бостоне, она шла с белой женщиной. Я попытался догнать ее, но потерял в толпе. Побежал за ними, но там было слишком много людей. Я искал ее, мама; я не переставал ее искать. Но мы искали ее в Мэне, а она в Бостоне. Я надеялся, что смогу разыскать ее и привезти сюда. Хотел привезти ее к вам. Хотел сам сказать тебе, мама: ты была права все это время. Она жива, и я ее видел. Она вылитая ты. Клянусь.

Бен запинался.

Папа хмыкнул и аккуратно положил нож и вилку рядом с тарелкой.

– Бен…

– Она здорова? Как она выглядит? – перебила мама. Мэй попыталась взять мамину ладонь, но та отдернула руку, не отрывая глаз от Бена. – Ну, Бен, говори же.

– На вид вполне здорова. Немного худая, но здорова.

Папа снова хмыкнул.

– Бен, ты не можешь быть уверен, что это была Рути.

– Я знаю, это была она.

Я посмотрел на маму – сквозь слезы, полными надеждой глазами она смотрела на своего старшего ребенка и молилась о младшем. Надежда прекрасная вещь, до тех пор, пока не перестает быть таковой. Тоска, которую маме удалось обуздать после исчезновения Рути и гибели Чарли, снова нависла над кухонным столом. Я понимал это, и Мэй, и папа, но Бен – нет, он этого не видел. Не сознавал, что разрушает. Он считал, что поступает правильно, да и до сих пор так считает. Но я – я разъярился на него. Ярость, горячая, бурлящая, нахлынула стремительно, откуда-то из низа живота. Та самая ярость, которая начала обуревать меня вскоре после смерти Чарли, жаркая и неукротимая, подавляющая все остальные чувства.

– Мне кажется, она тоже меня узнала. Это было во время протеста в Джамейка-Плэйн. Одета она была очень хорошо. Не думаю, что она пришла участвовать в протесте, просто случайно там оказалась. Мы с Ниной сидели на земле у палатки, разговаривали – думали поехать на поезде или автостопом в Вашингтон, присоединиться к маршу, и тут я ее увидел. Так на нее уставился, что она почувствовала мой взгляд. А когда она взглянула на меня, я понял, что это Рути.

Бен перевел дыхание. Он говорил так быстро и возбужденно, что запыхался. Мэй потянулась к маминой ладони, но мама отдернула руку и положила пальцы на край стола.

– Потом она отвернулась, и я позвал ее по имени. И она обернулась и посмотрела на меня. Клянусь, это правда. Такая же правда, что я сижу сейчас здесь. Это была Рути.

– Ты с ней говорил? – мой голос дрогнул.

– Нет. Та женщина взяла ее под руку, и они смешались с толпой. Я их упустил, но это была Рути, мама, и я вернусь и попытаюсь ее найти.

– Я тебе не верю. – Я пытался говорить спокойно, но чем дальше Бен говорил, чем больше пытался убедить нас и чем более убеждал маму, тем сильнее я злился. Я хотел, чтобы Рути была жива, не меньше, чем все остальные. Наверное, даже больше. Хотел верить Бену, действительно хотел – но зачем рассказывать, если не привез ее с собой? Зачем говорить, что видел ее, раз мы не можем увидеть ее сами?

– Джо, придержи язык, – нахмурилась мама.

– Ты же сама ему не веришь, ведь правда?! – Я повышал голос с каждым словом. – Если она жива, если ты ее видел, ты бы постарался догнать ее, привезти к нам! Это просто вранье, Бен!!! – Я притоптывал ногой под столом, а стиснутые кулаки лежали на столе по бокам от пустой тарелки.

– Джозеф, выйди из-за стола немедленно, пока я не разозлилась. – Мама стояла, наклонившись над своей тарелкой, руки разведены в сторону, как отражение моего гнева. – Выйди. Из-за. Стола. – Она сжала губы, и рот превратился в тонкую розовую линию.

Я встал, слишком быстро, не отодвигая стул, и мой стакан опрокинулся, залив весь стол водой. Стул упал и глухо ударился спинкой о стену, но я не обратил внимания. Надо было поскорее выйти из дома, пока я не набросился с кулаками на брата.

– Джо, клянусь…

Но я уже ничего не слышал – я выскочил из дома, хлопнув дверью, и побежал, поднимая пыль, яростно отталкиваясь от земли, так что каждый шаг отдавался в ногах и позвоночнике. Я не знал, куда бегу, просто хотел убраться подальше от брата. Солнце уже заходило и скоро должно было стемнеть, но я не собирался возвращаться, пока не успокоюсь. Гнев любил заставать меня врасплох. Самые серьезные вещи, от которых мужчина приходит в ярость, никогда не волновали меня, а какие-то мелочи, вовсе не заслуживающие гнева, доводили до белого каления. И гнев находил на меня стремительно – так быстро, что я не успевал совладать с ним. Я поднял камень и швырнул его что было силы в дерево у дороги, а потом повернул к железнодорожным путям, в сторону города. Миновал поле, где разбивали лагерь сборщики яблок, и старое дерево, под которым, как говорили, микмаки раньше рожали детей, прошел мимо мелкого пруда, где по гладкой поверхности воды, отражающей темнеющее небо, бегали водомерки, опровергая все, что я знал об этом мире. Когда я дошел до железнодорожного переезда и стали видны огни города, было уже темно. Мой гнев уже таял, и я стал думать, как буду извиняться перед мамой, перебирая все, что буду говорить и в каком порядке. Я сошел с путей на дорогу. Водитель грузовика меня не видел. Я услышал визг резины, увидел вспышку, и наступила темнота.

* * *

– Мама рассказывала мне, как ты попал под машину.

Лея сидела, скрестив ноги, на второй кровати. За окном у нее за спиной сгущались сумерки, и я знал, что она скоро уйдет.

– Правда?

– Ага. Сказала, ты едва не погиб.

– Наверное. Я по-настоящему ничего и не помню. – Я попытался рассмеяться, но получился лишь слабый вдох. – Зато сегодня я хорошо себя чувствую. Поможешь мне выйти к пню?

– Конечно.

Когда мы оба устроились в креслах во дворе с чашками мятного чая, укутавшись от холодного вечернего воздуха в одеяла, я попытался вспомнить ту аварию, восстановить, как все происходило, но ничего не получалось. Первое, что я помню после, – как проснулся в темной, пахнущей дезинфекцией комнате среди гудящих аппаратов. Помню, как проснулся, но глаза не открывались, словно веки намазали клеем. Помню изнеможение от мертвого сна,