Маяки Сахалина - Максим Привезенцев

Мы молча завели моторы и тронулись.

Остов таял в утреннем мареве. Как плёнка, у которой истёк хронометраж, но ещё крутится лента с чёрной паутиной царапин, создавая ощущение конца. Но не финала.

В воздухе что-то хрустнуло – то ли труба, то ли память.

И трудно было сказать, кто с кем прощался.

Холмск встретил нас не улицами, а тяжестью. Будто воздух стал плотнее, а время – гуще. Всё здесь было не совсем сейчас. Запах моря перемешивался с угольной пылью, мазутом, ржавчиной, и тянуло этим не от берега, а из глубины земли, из самой сути порта.

Жизнь теплилась лишь у кассы парома «Холмск–Ванино», единственного способа выбраться с острова на колёсах. Люди сидели на корточках или прямо на асфальте, подложив под себя куртки. Кто-то молчал, кто-то ругался в трубку. В голосах – нетерпение. В позах – смирение. Как на вокзале, где давно не ходят поезда, но пассажиры всё ещё верят в расписание.

Мы остановились пообедать в стекляшке с японским фастфудом. Мисо-суп, рис с чем-то непереводимым. За столиком я вспомнил 2015-й. Во время «Ралли Родина» мы тоже застряли здесь. Паром не шёл, «уралы» стояли в дорожной пыли, а мои московские друзья смотрели вокруг так, будто попали не в город, а в чёрно-белую иллюстрацию послевоенного Сахалина.

Сутки ушли на то, чтобы выбраться. Тогда это казалось вечностью. Сейчас тот же нервный шёпот ползал вдоль очереди:

– Когда билеты-то?..

– А бог его знает…

– Погрузку начали?

– Да вроде не объявляли…

В такие минуты Сахалин переставал быть островом. Он становился капканом. Я слышал эти диалоги много раз. Уехать. Выбраться. Освободиться. У Паланика было точнее всех: «Одни покидают маленький город, чтобы мечтать о возвращении. Другие остаются, чтобы мечтать об отъезде».

У пассажирского пирса, как и тогда, дремал старый паром. Большой, уставший, с обветренной палубой. Он будто ждал разрешения от самого моря. Даже те, у кого были билеты, не спешили: здесь это ничего не значило. Погрузка шла не по времени, а по воле.      Говорили, капитан знал меньше всех.

В этом порту никогда не было графика. Только фатализм. Фатализм паромщиков. Администрации. Пассажиров. Ждать – вот всё, что оставалось.

Чуть в стороне тянулся старый, заброшенный пирс. К нему медленно, будто сквозь толщу воды, шёл старик с удочкой. Не оглянулся. Сел на край, достал катушку, размотал леску. В его движениях не было ни надежды, ни усталости, ни цели. Только немое: так и надо.

Он, кажется, знал главное. Сахалин – не остров. Сахалин – край.

Сидел спиной к нам, лицом к воде. Словно всю жизнь делал только это: вглядывался в горизонт с тяжёлой землёй под сапогами, подставлял себя ветру.

Мы не сразу поехали. Постояли. Взгляд старика, устремлённый в воду, всё ещё держал нас.

Потом тронулись. Не сдвинулись – отлипли. Асфальт, тёмный от сырости, свернул от берега. Вёл между домами, вверх – туда, где скалы смотрят на море. Город отпускал нас.

И там, на уступе, был он. Маяк Холмский.

Бело-красная башня, вросшая в камень, как корень старого дерева. Бетон осыпался, арматура торчала наружу, но он держал вертикаль. На воротах вместо приветствия висела ржавая табличка: «МО. Охраняемый объект. Вход запрещён».

Костя заглушил мотор, встал, потянулся:

– Шерлок Холмс, – сказал он.

– Почему?

– Вид у него такой. Всё поросло ржавчиной. А внутри наверняка что-то есть.

Башня стояла молча, принимая взгляд. Маяк и правда не отпугивал.

Костя пожал плечами:

– Или не Шерлок. Просто с хитрецой.

– Как мы, – сказал я.

Мы не подходили. Смотрели снизу, давая маяку решить, подпустить или нет.

Днём его свет был не виден, но я знал: он направлен в море. Когда его строили в пятьдесят седьмом, луч вращался по кругу – освещал и воду, и берег. А в шестьдесят третьем стёкла со стороны города закрасили, чтобы не мешал спать в хрущёвках, выросших ближе, чем ожидали.

С тех пор казалось, будто маяк отвернулся от суши. Будто больше не хотел видеть, как рушатся дома, как стареют и исчезают те, кто знал, зачем он был построен.

Иногда я думаю: может, мы и живём теперь, как он. Смотрим только вперёд. Не потому, что знаем путь, а потому, что не можем обернуться. Что держит нас на этих местах, как его держит утёс? Не страх ли признать, что назад уже нельзя, что там, в прошлом, нас больше никто не ждёт? Или что наш свет давно погас для тех, кого мы когда-то оставили?

В детстве мы дрались. Не потому, что были злыми – просто не знали других способов быть.

Сахалин семидесятых. Японская тень, переселённые семьи, комсомольские лозунги, развалины советского величия. Всё это перемешивалось во дворах, и среди этой каши пацану надо было обозначить себя. Район на район. Подъезд на подъезд. Никаких правил, кроме одного: не быть никем.

В тот день всё было, как всегда. До момента, когда он упал, а я не остановился.

Не осталось памяти, из-за чего началось. Кто первым – тоже стёрлось. Осталось лишь: ушёл. А вечером к нам пришёл участковый. «Тяжкие телесные. Колония для малолетних». Мама так и не сказала, сколько и кому она заплатила.

Не известно было ни имени, ни школы того парня. Только то, что он был старше. И что моё движение остановило его.

В ту ночь я вырос. Не по документам – по маминому взгляду. Он больше не искал во мне ребёнка. В тот миг я понял: детство кончилось.

С тех пор я знаю: насилие не всегда от злости. Иногда – от страха быть незаметным. Иногда – от желания почувствовать силу хотя бы на секунду. Так мальчики в разломанной стране ищут путь к взрослению и находят кулак. А потом – расплату. Если повезёт, не окончательную.

Иногда думаю: тот парень, который тогда упал, остановил не только себя, – он остановил и меня.

Ветер проходил сквозь щели забора.

Скрипнула калитка. К воротам вышел охранник – сутулый, с осторожным шагом, будто сам маяк следил за ним.

– Про вашу экспедицию знаем, звонили, – сказал он без удивления. – Но внутрь не пущу.

Он помолчал, потом добавил:

– Маяк аварийный. Мы и сами туда не лезем. Ближе десяти метров уже страшно. В любой момент может обвалиться: штукатурка, бетон, перекрытия.

– А кто за лампой следит? – спросил Костя.

– Маячник, Михалыч. Раз в неделю поднимается. Старик уже. Ему, может, всё равно, – пожал плечами охранник.

Я посмотрел на башню.

– Держись, старина Шерлок, – сказал я