Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

— С чего ж это ты так? — спросил его черный.

— Пожди! — остановили его. — Поначалу похлебаем, а там и погуторим.

— Ну, ин по-твоему будет! Снимай, Кострыга! — Длинный мужик стал на колени и ловко снял с рогатки котелок.

— Доставай хлеба, Дубовый!

Сосед Василья с левой стороны потянулся за мешком, запустил в него по плечо руку и вытащил большую краюху черного черствого хлеба.

— Благослови Господи! — сказал Кривой, беря ложку и придвигаясь к горшку. — Примощайтесь, ребята! Лезь и ты! — прибавил он, толкая Василья.

Все придвинулись, каждый достал свою ложку и дружно принялись хлебать уху. Василий с утра ничего не ел и с жадностью набросился на еду. На время он забыл все свои думы, обиды и планы и с наслаждением чувствовал только, как горячая пища вливается в него и возвращает ему упавшие силы.

Наконец все похлебали и, облизавши ложки, сунули их за пазухи. Кострыга лениво поднялся, взял горшок и спустился к реке ополоснуть его.

— Ну, а теперь и браги изопьем, пока есть баклажка! Доставай, Горемычный!

Рябой и белобрысый мужичонка быстро вьюном обернулся и поднял на руки бочонок.

— Вот он, разлюбезный наш! — крикнул он весело. — Разливай, Яшенька!

Кривой достал берестяной ковш, наполнил его густой темной жидкостью, отпил и передал товарищу справа. Ковш медленно пошел из рук в руки и, дойдя до Василия, уже был пуст.

— Ишь, не размеряли на тебя! — усмехнулся Кривой. — Ну, теперь с тебя пойдет! Пей!

Он налил, снова отпил и подал Василью. Тот жадно сделал несколько глотков.

— Ну, ну, будя! — сказал Дубовый и отнял от него ковш.

— Уф! — проговорил Кривой, видимо, главный меж ними. — Расскажи теперь нам свое горе, паря. Допрежь, кто ты?

— Я? Дворянский сын Василий Павлович Чуксанов!

При этих словах мирное благодушие словно сразу расстроилось. Дубовый и Кривой быстро отодвинулись от Василья, Кострыга торопливо сдернул свой шлык, и всем стало как-то не по себе. Василий почуял, что его стали чуждаться, как недруга, и сказал задушевным голосом:

— Это ничего, что я дворянский сын! У меня, кроме сабли вострой да головы буйной, ничего нету. А иду я к Стеньке Разину, как вы, чтобы боярам да воеводам за свои обиды мстить!

Слова его, видимо, произвели впечатление.

— И впрямь, — сказал Кривой, — чего ему бы по дорогам шастать. Лежал бы на печи да холопов стегал, а то вишь!.. Только что же с тобой, милостивец, приключилося?

Василий торопливо начал свой рассказ, и, по мере того как он рассказывал, он видел, что доверие к нему уже вернулось, что сочувствие растет с каждым его словом. И это бодрило его. Он увлекся своими бедами, своим горем и переливал печали свои в сердца сермяжных слушателей, с каждым словом чувствуя облегчение своему горю.

— Ну погоди ж! И покажем мы этому Лукоперову!

— Держись, воевода, боярин Кузьма!

— Кузькину мать увидишь!

— А ты не горюй: мы твою кралю тебе вызволим!

— Пождите, окаянные, придем с батюшкой Степан Тимофеевичем! — раздались возгласы взволнованных слушателей, едва Василий окончил рассказ.

В первый раз слезы смочили его глаза, и он с благодарностью посмотрел на всех.

— Братцы милые, — воскликнул он, — в злобе они меня звали сермяжным дворянином, и то было в обиду мне. А теперь нет мне милее имени!..

— Всех их, богатеев, на одну осину! — угрюмо сказал рослый белокурый красавец с голубыми глазами.

— А ты чего! — отозвался с усмешкой Кривой. — Ведь ты своего уж спровадил.

— А отродье евойное?

— А его тоже обидели? — спросил Чуксанов.

— Нет, государь, постращали только, — усмехнувшись, ответил Кривой. — Он, вишь, был сыном кабального. Отец-то его помер, он и захоти на волю. А боярин говорит ему: "Врешь! Ты холоп мой!" Ну, он его в ухо. Убил и убег. Да вот с нами и идет к Степану Тимофеевичу!..

Василий вспомнил совершенно такую же историю Еремейки и задумался. Все, видно, что тут собрались, собрались не от сладкого житья.

— А ты с чего убег? — спросил он Кривого.

— Я-то? С радости, милостивец! Больно весело было. Посадский я с Симбирска. Работаем мы, работаем, а все корысти нет, все на других. Ты смекни: я вот с братаном и семья вся, а мы плати! — и Корявый, разгорячась, стал пересчитывать: — Царскую дань неси, потом полоняночные, потом четвертные да пищальные. Стой! Теперь у меня лошади не было возить дрова на завод селитряный — плати! Потом ямчужные, городовые, подможные, приказные, что же это? А не дашь, на правеж тебя бить. Ну, мы и убегли! Будя!

— Кто же вы?

— Да вот я, Яшка Кривой, да Еремка Горемычный, да вот Степан Дубовый, — указал он на соседа. — Мы все с одного посада!

— А те? — Василий указал на двух мужиков.

— Те с боков, с Рязани дерут. Один Кострыга, а другой Тупорыл. С правежа сорвались!

— Невмоготу стало! — сказал, ухмыляясь, Кострыга. — Это однова дня вывели, положили и все по ногам! Другого дня — то же, третьего — то же!

— Да за что били-то?

— А, слышь, наш государь должен был, так с него и тягали!

— А вас били?

— Это у них такое положение, — отозвался убежавший кабальный, — раб за господина ответствуй!

— Ну, вы и сбежали?

— Не, мы посля! Как ноги зажили. Слышим, государя-то нашего опять тягают. Мы все и в беги!

— Стой, и до него доберемся! До твоего боярина! — злобно сказал кабальный. — Всех перевесим! До Москвы дойдем!

— Правят лихо больно! — произнес Тупорыл. — Тамо воевода ходит по улице да кричит: "Я воевода — всех исподтиха выведу, а на кого руку наложу — тому света не видать, из тюрьмы не бежать!"

— Лихой! — прибавил Кострыга. — Я, бает, люд; свил мочальный кнут!

— А мы ему петлю! — крикнул опять кабальный, сверкая голубыми глазами.

— Одначе и спать, братцы, — решил Кривой. — Кострыга, ты тростнику-то подбрось. Все теплее.

Он вытянулся, приложив свои лапти почти к самому костру, и тотчас захрапел. Товарищи немедля последовали его примеру, и только Кострыга, подкинув тростнику в костер, остался сторожить своих товарищей.

Василий завернулся в епанчу и лег поодаль, но спать не мог. Разнородные чувства волновали его. Сочувствие голытьбы растрогало его, послало давно желанный мир на его душу и на время отогнало кровавые мысли о мести. Он с умилением смотрел на оборванцев, храпящих вкруг костра. На Кострыгу, уныло свесившего свою кудлатую голову, и думал об их тяжкой доле, а потом о Стеньке Разине.

Что это за удалец такой? Воеводы и помещики дрожат при его имени и войско сбирают, сам царь из Москвы о нем наказы пишет, и зовут