Игра перспектив/ы - Лоран Бине

Карл V, теперь официально коронованный папой римским, станет выстраивать отношения с итальянскими правителями и привлечет в союзники Англию. Франция же объединится с Османской империей в совместных кампаниях 1540-х и начала 1550-х годов.

Одним из важных эпизодов, упомянутых в романе, станет сначала, в 1552 году, обретение независимости Сиеной, восставшей против испанцев, а затем, в 1554 году, — осада и взятие города объединенными войсками императора и герцога Флорентийского. Французские войска, помогавшие защищать Сиену, будут разбиты.

Незадолго до описанных в романе событий, в 1556 году, Карл V передаст испанский трон своему сыну Филиппу II, а имперскую корону — младшему брату Фердинанду I. Франция, где правит теперь Генрих II, продолжит попытки восстановить влияние в Италии, но успеха добьется совсем в другой части Европы — в Кале, откуда в 1558 году заставит уйти Англию, для которой это была последняя территория в континентальной Европе, обретенная в средневековый период. Италию же французам почти полностью придется оставить. Все завершится в 1559 году Като-Камбрезийским миром, которым многие представители французской аристократии и военных останутся недовольны. Францию ждут внутренние распри, которые в итоге обусловят кровавые события Варфоломеевской ночи 1572 года и гонения на гугенотов.

Но это случится позже, а пока нам предстоит наблюдать, как в 1557 году правитель Флоренции Козимо I ищет выгодных политических союзов и пресекает смуту, желая получить от папы титул великого герцога Тосканы. Его усилия вознаградятся, правда значительно позже — в 1569 году, и это будет уже другая история.

И все же главные персонажи этой книги — не сильные мира сего. «Игра перспектив/ы» — роман о материях занимательных, он об игре ума и воображения, о том, что точка зрения порой неожиданным образом меняет восприятие, а каждый индивидуальный взгляд может быть отличен от других. Отсюда и название. Перед нами роман о смене культурных эпох и драме творчества. Вечные темы, не так ли?

Предисловие

И все-таки меня нельзя упрекнуть в неумении признавать ошибки.

Мои представления о Флоренции и флорентийцах были вполне определенными: они рассудительны, хорошо воспитаны, весьма вежливы, даже приветливы, но нет в них страсти, не знают они ни трагедий, ни безумств. То ли дело Болонья, Рим или Неаполь! Отчего (думал я) Микеланджело покинул родину и больше туда не возвращался? Рим, который он, кстати, всю жизнь поносил, оказался кладезем, столь ему нужным. А что другие творцы? Данте, Петрарка, да Винчи, Галилей! Беглецы и изгнанники. Флоренция создавала гениев, а затем изгоняла их или не могла удержать — потому и утратила блеск со времен славного Средневековья. Я был бы не против вернуться во времена гвельфов и гибеллинов, но чтобы в более поздние — увольте: мне казалось, что года после 1492-го, когда не стало Лоренцо Великолепного, там все угасло. Монах Савонарола не только погубил красоту, повелев Боттичелли сжечь свои холсты. Он свел на нет жажду идеала, подменив идеализм собственным зашоренным фанатизмом.

Что осталось после отъезда Леонардо и Микеланджело? Точнее — кто? Я не особо ценил всех этих Понтормо[2], Сальвиати[3], Чиголи[4], а Бронзино[5] с его фарфоровыми красками и жесткой манерой казался мне слишком сухим, слишком холодным. Ни один из этих маньеристов, думалось мне, не выдерживает сравнения с любым живописцем болонской школы, и Вазари был мне не указ: ловко же он впарил нам своих флорентийских собратьев! Сам я боготворил Гвидо Рени[6], полагая, что тот вознес красоту до предельных высот, достижимых человеком. Я отдавал флорентийцам должное: они умели рисовать, но мне не хватало экспрессии. Все было слишком сдержанным, слишком гладким. В глубине души я заранее предпочитал любого голландца!

Так вот, признаю: я заблуждался, и если бы не обстоятельства, о которых сейчас собираюсь рассказать, не избавиться мне от слепоты. А зрить — значит мыслить. Зритель тоже должен быть достоин картины. Я же был глупцом, каким, собственно, и остаюсь, но теперь хотя бы готов воздать дань справедливости: Флоренция середины XVI века была не только горнилом бушующих страстей, но и благодатной почвой для гениев — одно, разумеется, объясняет другое. Суть в манере!

В общем, несколько лет назад я оказался в Тоскане и пока в одной лавке рылся в поисках сувенира, чтобы привезти друзьям во Францию, однорукий антиквар предложил мне вместо какой-нибудь этрусской статуэтки приобрести пачку пожелтевших от времени писем. Я с недоверием втянул в себя ее запах и попросил разрешения пролистать содержимое, чтобы удостовериться в подлинности манускриптов, — тот согласился. На третьем письме я уже доставал кошелек и довольно дорого заплатил за весь пакет. Я неплохо разбираюсь в итальянской истории XVI века и полагаю, что сколь бы невероятной ни казалась эта переписка, все, о чем в ней идет речь, чистая правда. Вернувшись в отель, я на одном дыхании прочел всю описанную ниже историю.

Да, это целая история, и кем бы ни был тот, кто терпеливо собрал эти письма, он не зря проделал потрясающий титанический труд архивиста: вместе они образуют целое, от которого я не мог оторваться до рассвета, а с утра уже снова читал. Сначала я понял, ради чего стоило собрать все эти письма. А под конец — почему надо было хранить их в тайне. Ведь говорится в них о вещах более чем значительных, глубину которых историкам еще предстоит оценить. Засим умолкаю: мысль о том, что кто бы ни прочел эти послания, ему придется испытать те же чувства, что и мне, лишь продлевает колоссальное потрясение, ожидавшее меня, когда я закончил чтение. Полагаю, это единственная причина, безоговорочно заставившая меня перевести эти письма с тосканского диалекта.

Перевод этот, потребовавший от меня большой тщательности, занял не меньше трех лет моей жизни. Теперь он завершен, и хочется верить, что знание итальянского языка и итальянской истории позволило мне наиболее точным образом передать не только стиль, но и образ мыслей участников переписки. И все же если читатель заметит ошибку или удивится избитому выражению, да проявит он доброту, решив для себя, что их, пожалуй, не следует относить на мой счет или же что они допущены намеренно, ведь переписку XVI века на тосканском диалекте нужно было представить в таком виде, чтобы она была понятна сегодняшнему французу, мало знакомому с далекой и, осмелюсь сказать, основательно позабытой эпохой. Ради удобства я изменил принцип летоисчисления в соответствии с нашим григорианским календарем: