В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

2

Бытует расхожее мнение, что якобы пришли русские на восток и заняли пустующую Сибирь. Как бы случайно забрели в продуктовую лавку и набили походный сидор за бесценок мясной обрезью. Дескать, встретили «дикари» незваных гостей с распростертыми объятьями, будто ждали пришельцев тысячи лет, и вот, наконец, слава богу Нуме, явились… Так заждались самодины белого человека: мол, гостеньки дорогие, берите в руки тоскующую сибирскую землицу и владейте ею.

Вроде бы сущая правда, ибо такое впечатление создавалось в народе при полной исторической немоте: вот лениво тешился мужик на русской печи в обнимку с чугунком гречишной каши, потом по нужде сполз с лежанки, вылез на заулок, побрел неведомо куда по Канинским болотным сырям, обогнул Колгуев и, нечаянно, сглупа, угодил на Ямал, в неведомую бескрайнюю сибирскую землю, наткнулся на самоедов, жадно порасхватал что плохо лежит и побрел на край света, и вовсе пропал, оставив по себе как туманное напоминание о былых кочевьях лишь странное название «русский». (Это мнение историка Льва Гумилева, сына поэтессы Анны Ахматовой.) Не стоит, наверное, объяснять, сколько тут коварно прикопано скверны и неправды, и под видом ароматной приправы подливают её нам в либеральное кушанье уже сотни лет, чтобы мы, неучи, бродили в потемни… И этот глум мы потчуем, под него «пляшем и поём», строим свою душу и празднуем беса, и всякую искру света из доброго сердца стараемся задуть и заплевать… (Оказывается, братцы мои, русские – крохотное племя – в давние поры сошли на нет. А откуда тогда взялось Русское море, какими чудесами содеялось? Нас уверяют, что у русских варваров до царя Петра не было своего флота, а с каких шишей появилась великая Русская равнина, охватившая половину Европы? И как смотрели британы на эту нечаянную радость? На эти вопросы великие филозопы-искусники, поклонники «золотой куклы», не отвечают.

Не пять месяцев поморы забирались на восток от Груманта до мыса Табин (пролива Аниан, отделяющего Азию от Америки), как уверяют нас слепые и глухие ученые господа, что кормятся из «государевой кухни», а не менее тысячи лет, может быть и куда больше (ведь по-хозяйски не освоились и поныне), и те путики многажды зарастали нежить-травою, чтобы однажды снова всплыть из небытия под сапогом нового землепроходца. Падали угрюмые елинники, изживая свой век в чащиннике, тонули в комариных воргах полузабытые волока, скрывая старинные тропы и засеки, вроде бы навсегда исчезало в суземах былое присутствие человека, навечно пропадали племена и народы на лукоморье Ледяного океана; в своё время и в свой срок прибирала мать сыра земля беспокойных неуживчивых детей. И белокурый голубоглазый народ лукоморцы («сыртя»), что занимал берега северных морей от Колы до Индигирки, чудь белоглазая и черноглазая, скифы, печёра, инды и ганги, те оседлые ремесленники и мореходцы, что ковали бронзу и серебро, ваяли мелкую пластику, звериный мир и своих кумиров, ходили по Ледяному океану за зверем на лодках из рыбьей кожи и китовых рёбер, плавали за морским зверем, сами ростом мелкие, как подростки: может быть, лукоморцы ещё застали мамонтов, пасли на заливных соленых наволоках стада этих послушных гигантов, ибо исполинские существа тогда во множестве обитали на северах, пока-то горы мяса погрузились в матерую землю, но бивни со временем выперли из сказочного забвения на белый свет и невольно обнаружились нам свидетельством их прошлого обитания у Ледяного океана. Когда самодины, чукчи и юкагиры, ханты и манси спустились с Алтая к Великому Ледяному океану, – на Ямале и Таймыре уже многие века обитали лукоморцы, скифы и чудь, и когда русские в начале Христовых времен направились в страну гангов – это был не пустой дикий край, а земля, уставленная городами и селитьбами, заселенная близкою роднею, пришедшей под Полярную звезду на тысячи лет ранее наших предков…

«Сапоги дорогу знают», – отвечают отчаянные русские ходоки, если их спрашивают о грядущих путях.

Пантелей Пянда, уроженец Подвинья, в 1618 году прибыл в Мангазею; через год редкой отваги поморец отправился в Норильские горы, куда до него никто не хаживал, отыскал там серебро, организовал поход на дальнюю реку Емеэнэ (Лену), чтобы обложить чужеземцев ясаком. О Пянде никаких сообщений не осталось, кроме этих кратких записей. Но для семнадцатого века это был человек выдающийся, страстной, волевой натуры, кряжистый, дородний видом, истинный груманланин, хотя и родился не у Белого моря, а в глухой тайболе на крохотной речушке Пянде, притоке Вычегды. Какой душевный распах и очарованную душу надо было иметь человеку, чтобы наслушавшись калик перехожих и стариков из Соли Вычегодской, вдруг из умирающей деревнюшки в пять «дымов» скинуться в неведомую даль. Таким отчаюгам, презирающим смерть, Господь частенько мостит дороги. О серебре в горах за Енисеем он, наверное, знал не понаслышке. Такое впечатление, что к этим открытым залежам привел Пянду какой-то знаткой промышленник из чуди белоглазой иль лукоморцев, уже исчезающего племени (сирте). Нам сложно гадать. Но серебра Пянда накопал изрядно и на эту дороговь, продав в Туруханском остроге, сшил несколько кочей, собрал сорок «гулящих» поморских ребятишек и в 1620 году покинул острог вверх по Нижней Тунгуске. Землеходец каких поискать затолкался на шестах и лямках в те земли, куда до него из русских никто не хаживал, – так сообщают историки. Может, и молчат архивы, и минувшие деяния навсегда схоронились от нашего любопытства. Но тут сразу возникает множество неясностей, которые в этом материале коротко не объяснить. Открыв кратчайший переход, через Чечуйский волок вышли на Лену, срубили становье, сшили легкие лодки и, перезимовав, после ледохода поднялись вверх по великой реке на 2400 верст и, оставив суда, отправились бурятскими степями на запад до Ангары. Здесь снова сшили лодки и по Ангаре сплыли 1400 верст по течению, доказав в том походе, что Ангара и Верхняя Тунгуска – это одна река. Только в 1624 году ватага Пянды вернулась на Енисей, преодолев дорогу в восемь тысяч вёрст. (В посёлке Витим Пантелею Пянде стоит бронзовый памятник.)

Годами ранее по Южному Таймыру бродил с ватагою «гулящих» великий мезенский помор прозвищем Волк; не имея ни карт, ни наставлений, ни продовольственных магазей, ни зимовий, ни становий, но лишь воодушевление, веру в Бога и тайное наущение, какими-то чудными путями насланное ему для удачного предприятия, он не только собрал с самодинов ясак, но и зарубил на реке Кете, притоке Енисея, первый острожек, оставил за