Гишпанская затея или История Юноны и Авось - Николай Сергиевский

Он рассказал Резанову подробную историю жизни Баранова, не раз им слышанную от него самого, начиная с того, как он, родившись в Каргополе в 1747 году, сам при свете лучины научился читать, бежал 15-ти лет в Москву, служил приказчиком у купца красными товарами, скопив денег, вернулся на родину, женился неудачно, прижил от жены дочь, затосковал от семейных неурядиц, пошел мыкать горе коробейником по большим дорогам, прихватив помощником брата Петра, тридцати-трех лет добрался до Иркутска, получил место управляющего стеклянным заводом, разбогател, заинтересовался пушным промыслом, очутился на Камчатке, заново и еще больше разбогател, снова разорился, когда туземцы сожгли его промысловое заведение, добрался до Охотска и встретил там свою судьбу в лице Шелихова, ставшего его убеждать принять место управляющего Русской Америкой.

– Прямо скажу вам, Александр Александрович, вы мне сейчас нужны до зарезу, – улещивал его Григорий Иванович, хорошо знавший Баранова, как знатока пушного дела и безукоризненно честного человека, энергичного и бесстрашного. – Да и вам мое предложение как будто кстати ныне. Вам новое дело искать надобно, а тут о готовенькое само к вам в руки просится. И какое дело. Новую, можно сказать, российскую державу в Америке создать, где вы царем и богом будете.

– А для чего? – спросил Баранов. – Чтоб вам и вашим пайщикам мошну набивать?

– Ну, нет, это взгляд неверный, – ответил Шелихов. – Дело наше государственное, всероссийского значения.

– Всероссийского?

– А то как же? Завоевав Кадьяк окончательно, прогнав оттуда других промышленников, мы на Аляску перекинемся. Настроив там фортов, мы после вниз по западному берегу Америки потихонечку двинемся к гишпанской Калифорнии. Слыхали небось о ней? О ней сказы наши старинные поминают. Там, говорят, молочные реки в кисельных берегах текут, вещая птичка Гамаюн на апельцынных ветках сидит и райские песни распевает, нашу с вами богатую судьбу вещая.

– Красно и вы поете, Григорий Иванович, – ухмыльнулся Баранов.

– Верно говорю вам. Богатейшая страна. Хлебница всемирная. Став в ней хозяевами, мы всю Русскую Америку, всю Сибирь гишпанским хлебом накормим. И не в этом только суть государственная нашего дела. Тут, в Америке, большая у нас политика выйдет. Англичанка сильно на северо-запад Америки прет, куда и мы метим. В промысел наш суется, новые места, русскими открытые, в аглицкие оборачивает. Денной грабеж, можно сказать. Но тягаться России с Англией в этакой дали невмочь. Кишка слаба. Россия Турцией заната. Надобно ей Боспором завладеть, чтобы русский крест над Софией в Константинополе воздвигнуть. А там ей аглицкий флот поперек дороги стоит. Вот мы в этом России и поможем.

Как это вы России в этаком деле помочь можете? – усомнился Баранов.

– А очень просто. Мы мало-помалу здесь свою могучую компанию заведем на манер ост-индской. Как ост-индская в Индии, так мы в Русской Америке крепостей настроим, флот и армию свои заведем. И начнем тормошить англичанку, силу ее слабить тут, пока Россия с ней на Боспоре справляется. Это ли не всероссийская государственная задача, Александр Александрович? Эй, не провороньте, говорю, редкого случая. Такой раз в жизни дается.

Баранов подумал ночь, выпил по утру чарку душистого меда и ударил с Шелиховым по рукам. Не добром поминал он впоследствии эту встречу. Она разбила всю его жизнь, отняла здоровье. Когда он в первый раз поплыл на Кадьяк с партией 52-х промышленников-охотников, страшная буря разбила его корабль. Обломки его прибило к острову Уналашка. Люди остались живы и им удалось спасти свой скарб. Вырыв землянки, питаясь акульим мясом, они кое-как перезимовали, с завистью глядя, как рядом с ними в довольстве живут промышленники соперничавших компаний: Панова, Орехова, Киселева, Лебедева-Ласточкина, а также английские и американские промышленники, приплывшие на отличных судах, полных припасов. Но Баранов не терял времени даром. За зиму он овладел якутским языком, построил 26 складных байдарок из тюленьей кожи, натянутой на деревянные остовы, и поплыл к Кадьяку, забрав с собою железо с погибшего корабля. На Кадьяке пришлось прожить еще два года почти в тех же условиях, что и на Уналашке. Наконец, одна из его байдарок чудом доплыла до Охотска, и Шелихов поспешил послать ему корабль «Орел» под командой англичанина Шилдса, раньше служившего в русском флоте, с грузом продовольствия и строительных материалов. Из этих материалов и железа с погибшего корабля Баранов кое-как смастерил свой первый корабль, который Шелихов в своих рапортах в Петербург пышно называл «Фрегатом». Пять лет, проведенных после этого на Кадьяке, были временем упорной борьбы с иностранцами и соперничавшими русскими промышленниками и купцами, пока Баранов добился наконец того, что они волей-неволей должны были согласиться слиться с компанией Шелихова-Голикова. Когда промысловый зверь стал убывать на Кадьяке, Баранов решил перебросить дело на самый материк Америки, на Аляску, и основать там новый поселок с фортом. Узнав о предстоявшем переселении, изголодавшиеся, больные цингой охотники, служащие и рабочие Баранова подняли против него бунт. Баранов в это время лежал, невыносимо страдая от подагры. Еле перемогаясь, он вышел к бунтовщикам, начал говорить, но боль осилила его и, безнадежно махнув рукой, он повернул было обратно.

Но в этот критический момент на горизонте показался корабль «Елизавета», посланный Шелиховым с обильным грузом продовольствия и на несколько месяцев застрявший в пути. Командир «Елизаветы», Бочаров, привез Баранову известие об утверждении Павлом Российско-американской компании и о назначении его правителем Русской Америки, Баранов воспрянул духом. Люди наелись, успокоились и согласились на перевод поселка на матерую землю.

На двух кораблях и на двухстах байдарках Баранов пустился к северо-восточным берегам Аляски. Счастье все еще было против него. Буря разбила несколько десятков байдарок и много людей погибло. С остатками их Баранов доплыл до огромного острова миль в сто пять длиною близ берегов Аляски, известного тогда под именем Ситка или Ситха, а впоследствии названного в честь Баранова его именем. Выйдя на берег, измученные люди бросились на землю и заснули. Их разбудили страшные крики местных индейцев из племени Тлинкитов, колошей или колюшана. Настоящие краснокожие черти по виду, индейцы эти, пускаясь в набег, еще больше уродовали себя: проводили по лицу продольную черту сверху вниз, раскрашивая одну сторону лица красной краской, другую черной или белыми квадратами, волосы вымазывали охрой или смолой и посыпали пухом, надевали рога и страшные большие зубы, сверкающие и острые, наводившие панику на русских и алеутов. Услыхав теперь адский вой этих колошей, алеуты из барановской партии ринулись на утек в лес и попали прямо в когти им. Оставшись втроем с двумя промышленниками, Баранов отстреливался до утра. На рассвете он собрал