Гишпанская затея или История Юноны и Авось - Николай Сергиевский

Барановым, Ювеналий выразил желание отправиться в самую глушь, к наиболее дикому кровожадному племени индейцев колошей или колушан, жившему близ озера Илемна, к западу от залива Кука. Тщетно уговаривал его Баранов выбрать место поближе и поспокойнее. Он настоял на своем.

– Хочу попытаться сеять слово Божье на ниве вовсе невозделанной, – сказал он.

Проповедь Ювеналия о Христе, погибшем на кресте ради счастья людей, понравилась вождю племени, Махмуту. Он велел построить для него избу и предложил ему выбрать себе женщину из числа своих жен. От женщины монах решительно отказался: он был строгий аскет и девственник. Весть об этом распространилась, любопытство женщин разгорелось. Монах был человек средних лет, могучего сложения, красив. Женщины стали сговариваться пробудить в нем мужчину. Среди них славилась своей красотой и удалью одна девушка лет восемнадцати, по имени Ила, крупная, сильная и отчаянная, ничего на свете не боявшаяся, неприступно хранившая свое девство для мужчины, достойного ее девического богатства. И теперь она сказала подругам:

– Вы монаха оставьте. Это мое дело.

И подруги стали с нетерпением ждать. Они знали, что Ила слов на ветер не кидает. В ночь на 24 сентября 1797 года Ювеналий, утомленный долгой рубкой дров, которою он умерщвлял свою буйную плоть, заснул глубоким сном. Жил он в одной половине своей избы, в другой помещался преданный ему молодой помощник, сын Махмута, Никита, долго проживший в плену у русских и поэтому говоривший по-русски. Поздно ночью раздался крик Ювеналия. Никита хотел было броситься к нему на помощь, но крик не повторился, Никита подумал, что монах вскрикнул во сне и не пошел его беспокоить. На самом деле Ювеналий вскрикнул спросонок, вдруг почувствовав подле себя обнаженную женщину. Страстные губы зажали ему рот, руки, как стальные змеи, обвились вокруг него и не выпустили. Дьявол, с которым монах вел упорную борьбу всю жизнь, предательски напал на него сонного и одержал верх. И пал стойкий воин Бога в неравном бою.

Запись в дневнике Ювеналия от 24 сентября, найденным Никитой после его смерти, гласила:

«Страстные объятия этой женщины возбудили меня сразу в такой степени, что я пал жертвой похоти прежде, чем мог превозмочь ее. Лишь только ко мне вернулось сознание, я прогнал эту женщину, но, каюсь, не был суров с нею, чувствуя свою вину пред ней. Пусть люди знают правду».

Ила разгласила о своей победе. Престиж монаха сразу пал. Махмут, которого Ювеналий крестил незадолго до того, отказавшись окрестить его четырех жен, чтобы обвенчать их с ним, послал за ним и грубо потребовал, чтобы он сделал это немедленно. Ювеналий снова решительно отказался.

– Не могу. По Божьему закону человек может иметь только одну жену.

Когда он ушел, направляясь домой, Махмут с помощником своим нагнали его и осыпали ударами дубинок из слоновой кости. Сбежалась толпа. Разъяренная видом крови, она напала на монаха с кинжалами, разодрала его на части, бросила их в озеро и устремилась к его избе, чтобы разгромить ее. Мартын успел спасти его дневник, который он позже доставил Баранову, дополнив запись погибшего монаха рассказом о том, чему свидетелем ему пришлось быть самому и что рассказано здесь.

После такой страшной гибели Ювеналия, оставшимся в живых остальным четырем монахам пришлось ограничить свою деятельность одним Кадьяком, где они отправляли службы в церкви, обучали детей грамоте в убогой школе, лишенной учебных пособий, давали местным жителям полезные указания по домоводству и огородничеству. Пытались они просить книг для школы, церковных свечей, муки для просфор и вина и прочего у Баранова, но ничего не добились и, кроме притеснений, никогда ничего от него не видели и имени его спокойно произнести не могли.

Жили большей частью впроголодь, питаясь рыбой и ракушками, каких удавалось своими руками поймать. Тяжело было слушать все это Резанову, который со слов Шелихова уверял несколько лет тому назад этих же монахов, провожая их в Русскую Америку из Охотска, что в лице Баранова они найдут внимательного и заботливого начальника.

В сопровождении Баннера, Резанов пошел знакомиться с поселком, который, как планировал на словах Шелихов, должен был представлять благоустроенное селение не в пример русским деревням. Оказался он поселком, как все другие, в несколько десятков изб, где в голоде, грязи, невежестве жило около 350 человек русских промышленников и рабочих. При таких условиях, как было учреждать тут «музеум» с «ковчегом» и библиотеку! Но куда-нибудь надо же было девать все множество книг, картин, эстампов, портретов, научных приборов, моделей кораблей и прочее добро, привезенное с собой. Близ пристани нашелся сарай в щелях, сколоченный на скорую руку командой побывавшего тут Лисянского для временного склада товаров. Баннер позвал плотников, те наделали грубых полок, и с помощью Баннера и его жены Резанов расставил на них книги в дорогих переплетах, бюсты, по щелистым стенам развесил картины тогдашних русских знаменитостей, Левицкого, Боровиковского, Шибанова и Щедрина, также портреты ученых и сановников, в углу примостил электрическую машину из царских подарков микадо, доставившую столько развлечения японским чиновникам.

– Ну, вот, и академия наук и искусств у нас на Кадьяке завелась, – сказал с шутливой иронией Баннер, когда все было развешено и расставлено. – Коли придется без телесной пищи сидеть, будем умственной пробавляться.

Позвали монахов освятить «академию» в присутствии всего населения. После этого Резанов, не очень уверенно, сказал речь о пользе наук и искусств и просил население беречь их «музеум», присланный им стараниями «просвещеннейших людей века». Потом, собрав отдельно женщин, он высказал уверенность, что, глядя на сие хранилище наук и искусств, они заведут у себя в домах чистоту и аккуратность, беря пример с хозяйства Баннеров. И жена Баннера, с своей стороны, подтвердила эту уверенность, пригласив баб приходить к ней учиться домоводству.

Дом Баннеров был единственным сколько-нибудь благоустроенным жильем на Кадьяке. Тут за чаем при свете большой плошки с тюленьим жиром, вместо лампы, Баннер, дымя чудесными турецкими папиросами из японских царских подарков, которыми разодолжил его Резанов, откровенно делился своими впечатлениями о Русской Америке. Знал он ее вдоль и поперек. Конечно, разговор вращался, главным образом, вокруг Баранова, который был началом и концом всего сущего там. Резанов, с своей стороны, передал все, что ему пришлось слышать об этом царе и боге русского заокеанского царства.

– Все это, коли хотите, правда, – ответил Баннер, выслушав Резанова. – Но воспринимать правду эту надо, прикидывая к ней особую, здешнюю, мерку. Александр Александрович далеко не праведник, но грехи его должны проститься ему за его подвиги. Правду говоря, им одним наша компания тут держится. А сколько ему за это страдать приходится, трудно себе и вообразить,