Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Алексеевич Бородин

думал, сердясь, Тимур. – Небось даже меньшую госпожу не допускает до своей позлащенной колесницы, а тут своих белогривых кобыл за снохой шлет. Чует, что станет сноха сильна, когда Мухаммед мое место займет, когда меня схоронят…»

Он уже пошел, но старуха опять заговорила:

– Так могилку-то себе…

Тимур сердито отмахнулся:

– Я же сказал: строй!

– Завтра же и приступлю.

– А, хоть сейчас!

И ушел теми быстрыми скачками, не предвещавшими ничего доброго, как выходил к коню, когда наступал час посылать войско в битву.

В одном из прохладных подвалов он сел и велел воинам привести к нему гонца Севин-бей.

Начальник стражи замялся:

– Не ускакал ли? Он собирался назад, к своей госпоже навстречу.

– А ускакал – настичь!

Но гонец еще седлал, когда его отозвали и повели к повелителю.

Тимур казался еще суровее, когда вышел в установленное время к своим вельможам.

Он спрашивал коротко, и надо было отвечать без запинки, без промедления, сразу… Особенно в такой день, когда он спрашивал, глядя на пол, чтоб не пугать людей своим тяжелым взглядом.

Узнав от казначея, что прибыл один из караванов с индийской поклажей, Тимур велел, прежде чем убрать поклажу в сундуки, разобрать ее и разложить по залам в Синем дворце:

– Я гляну, хорошо ли довезено.

Обсудив многие дела, Тимур окончил прием и отпустил советников и царедворцев в город, предложив им после четвертой молитвы, перед закатом, явиться в Синий дворец подивиться индийским диковинам. Но и приглашая, он не поднял глаз.

Оставшись один, он позвал Мурат-хана:

– Объяви всем царицам: ехать в город; ждать там прибывающую госпожу. Сюда не вернемся. А в какой сад выедем, в городе объявлю.

Вскоре по всем залам просторного дворца поднялась суета. Стуками, перекличкой, топотом слуг наполнился весь дворец и весь сад, где только что даже царицы и вельможи говорили лишь шепотом.

А Тимур уже выезжал из ворот, оставляя позади всю поднявшуюся суету, и чинно ехали за ним, каждый на своем месте, спутники, охрана, воины, словно все давно знали об отъезде и давно собрались: он не потерпел бы, если б кто-нибудь замешкался, если б чья-нибудь подпруга оказалась слабой, если б чьи-нибудь ножны не пристегнулись к ремню, – он давно всех приучил жить так, чтоб каждую минуту мог повести их, куда б ему ни вздумалось, – на городское ли гулянье, на битву ли к индийским городам.

Седьмая глава

Синий дворец

Синий дворец высился над Самаркандом, поблескивая изразцами, темными, как ночное небо.

За крепкими стенами с башнями по углам теснились десятки строений, дворов, кладовых, мастерских.

На Оружейном дворе, в глубине просторных подвалов, под черными сводами лязгало железо, плавились сплавы, били молоты по прозрачным, как красный воск, брускам.

Пламя горнов то там, то тут отсвечивало кровавыми каплями на грудах готового ковья – наконечников копий, островерхих шлемов, сабельных клинков и кинжалов, ожидавших часа, когда вынесут их из глубокого мрака на белый свет.

Голубой и зеленый чад слоился под сводами и неторопливо уползал наружу через низкие двери; но оружейники не смели выглянуть из-под темных сводов, пока старшина дворцовых ковачей и литейщиков не кликнет их на недолгий отдых, проглотить лепешку с похлебкой да отдышаться в душном воздухе Оружейного двора.

Низкие ниши выходили на тесный двор, обстроенный множеством других ниш, где в глубине, за тяжелыми дверями кладовых и складов, хранились запасы оружия, откованного здесь или свезенного сюда из походов.

В те дни старшины торопили мастеров. Едва ковачи успевали отковаться от одного заказа, как их скликали на новую ковку.

Кладовщикам было приказано пересчитать оружие на складах, пересмотреть старые кладовые. На двор выволакивали груды ржавья. Опытные оружейники перебирали и скользкие свежие сабли, смазанные салом, и тронутые ржавчиной, щербатые, иззубренные мечи.

На эти дни сюда созвали и многих свободных мастеров из городских слобод. Косторезов – вырезать и наклепать рукоятки на поврежденные сабли, обрукоятить новоковые клинки; оружейников – разобрать чужеземное оружие: годное обновить, хлам разобрать на перековку.

Вызвали сюда и кольчужника Назара, туляка.

Он пришел со своим подмастерьем Борисом. Их поместили под навесом, куда и сносили из кольчуг то, что залежалось по дворцовым кладовым.

Кольчуг оказалось не много. Были тут старые, кое-где помятые, а то и пробитые кольчуги. Борис перебирал их и расправлял, а Назар разглядывал их, неторопливо, пристально, одну за другой, будто читал книгу за книгой.

Седые космы Назара перехватывал узкий ремешок, чтоб волосы не лезли в глаза, но косматые брови часто опускались, хмурясь, до самых глаз: он видел пути, пройденные многими из этих молчаливых участниц былых походов, вынутых для похода предстоящего.

– Гляди, Борис, сколько кольчуг наволочено, а цельных не видать.

– С побиенных содраны.

– Вцеле добрый воин в полон не дастся, ежели кольчугой оборонен.

– А ты вон сам их ковать искусен, а в полону живешь.

– Попрекаешь, сынок?

– Не попрек, а спрос: лестна ли человеку неволя, когда может он меч добыть?

– Можем добыть, да не надо.

– Чего это?

Назар широким черным ногтем обскабливал кольцо на одной из кольчуг:

– Смолистая ржа-то.

– А что?

– Небось кровь.

– Чистой тут ни одной не видно.

– Вот, гляди: эта склепана неведомо кем, незнамо когда. Вся излежалась: ей уж в походы не хаживать, а виды она видывала, ратные кличи слыхивала. И гляди – наша она.

– По чем узнал?

– На месте склепки, на каждом конце – будто змеиная головка, – наша старая клепка. Глянь другую – головка длинная, язычком, – то ковали персияне, а может, арабы в Дамаске. Их работу знаю – на взгляд приятна, да меч ее сечет. А наша круглая клепка мечу не дается, ее только прорубить можно, а чтоб по воину так рубануть, сперва надо, чтоб воин под удар подставился. Клепать надо три, а то и четыре махоньких кольца, одно в одно. Из махоньких кольчиков скуешь – большим мечом не просечешь. Из больших колец скуешь – малый меч ее рассечет: в ней отжиму нет, она удар будто лбом принимает. Разумеешь?

– Учи, учи. Слушаю.

– А чего ты хмурый такой?

Круглолицый, узконосый, румяный, Борис по нраву своему был застенчив, а чтоб скрыть свою досадную стеснительность, напускал на себя мешковатость, а в разговоре – неразговорчивость. Однако Назар к этому привык, и удивило его какое-то невеселое раздумье Бориса.

– Учи, учи. После спрошу.

– Учись. Кольчуга – оружие дорогое, простому воину она не по плечу. Если какой и добудет ее в бою, со врага совлачит, сам в нее не облачится: к ней разом всяк потянется, кто сильней, кто знатней, тот ею и завладает.

– Учи, учи…

– Вот, гляди – одинарной выковки. Эта и от стрелы не заслонит, не токмо от