Город ночных птиц - Чухе Ким

Антон Чехов

Картина первая

По пути обратно в город Нина спрашивает, не хочу ли я зайти к ним на ужин. Плохо оставаться одной, замечает она. Когда я ничего не отвечаю, Нина укрывает наши колени своим шарфом, рассеивая прохладу кладбища, которая будто проследовала за нами в такси. Нина всегда была окружена людьми, заботящимися о ней, и отвечала им тем же. Таковы осины в лесу – огромный единый организм с общей корневой системой. Деревья последовательно воспроизводятся из того самого саженца, который положил начало колонии десятки тысяч лет назад. Трудно даже себе представить, как уютно, должно быть, осинам, у которых, насколько об этом способны судить люди, корни, возможно, бессмертны. Любовь, которая бежит по венам Нины, столь же древняя, как первая осина. Это чувство перешло к Нине от родителей, и теперь она передает его собственным детям. Она делится небольшой ее частичкой и со мной, но я не ее крови. Я благодарю Нину за приглашение и выхожу из машины напротив гостиницы.

После визита горничной комната обрела чистоту и освободилась от пустых стаканов. Мои глаза устремляются к прикроватному столику, и я замечаю, что пропала баночка с лекарством. Паника. Ну как же можно было по глупости оставить ее на виду? Я сбрасываю подушки на пол и разбираю аккуратно прибранную кровать. И только потом замечаю лекарство у раковины в ванной. Оно спряталось за помадой и увлажняющим кремом. Я хватаю пузырек и трясу его. Я не могу быть уверена, все ли таблетки на месте, но по звуку кажется, что баночка такая же полная, как прошлой ночью. Я крепко держусь за нее, как царевич за Жар-птицу в сказке, и иду на балкон.

Я открываю застекленные двери и выхожу на выложенное плиткой узенькое пространство, не столько полноценную террасу, сколько повисший снаружи здания кармашек. Уличный торговец продает какие-то разноцветные, сверкающие, вертящиеся штуковины, которые, кажется, к тому же летают. Повсюду снуют туристы, вертя головами в разные стороны и не глядя перед собой. Прогуливаются две парочки подростков, крепко держась за руки.

– Ни пуха, Машка! – кричит одна из девчонок, и Машка сразу же откликается, чтобы не спугнуть удачу:

– К черту! – Подходящая фраза не только в качестве доброго пожелания, но и для большинства жизненных ситуаций. Эти слова могут означать, что ты что-то сделаешь, а может, и не сделаешь.

Бездомный мужчина вытянулся на ночь под навесом, пристроив в изголовье бутылку спиртного и ополаскиватель для рта.

Блестящее розовое устройство поднимается вровень со мной и замирает, подобно колибри, а затем проваливается во тьму. Как и большинство человеческих придумок, это шумная, уродливая, низкопошибная и совершенно бессмысленная вещица. Подростки восхищенно улюлюкают и покупают игрушки у продавца. Я откупориваю пузырек и вытряхиваю одну, две, три, четыре, пять таблеток. Кажется, это достаточно опасная доза. На всякий случай шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. В одном квартале с нами в Париже жила дизайнер одежды, молоденькая подружка очень старого и известного рок-звезды. И вот как-то вечером девушка вдруг ни с того ни с сего покончила с собой. Никто не понимал причин случившегося, хотя в прессе муссировались неуверенные предположения о том, что ее ателье погрязло в долгах. Состояние ее бойфренда оценивалось в полмиллиарда евро, так что подобные версии звучали неубедительно. Теперь-то я все понимаю. Наверное, она тоже смотрела на улицу с балкона и осознавала, что разницы в любом случае нет. Исчезновение таких людей, как Нина, этих осинок нашего мира, не пройдет незамеченным. До меня же никому нет дела, я такая одинокая, что меня и не хватятся. Влюбленные парочки подростков, похоже, устроили соревнование, чьи игрушки взлетят выше. Розовая и фиолетовая штуковины норовят приземлиться на моем балконе. Я делаю шаг назад и закрываю двери с криком:

– Да пропади все пропадом!

Зажатые в кулаке таблетки я несу в ванную и бросаю в унитаз. Не успев как следует понять, что творю, я закидываю все содержимое баночки туда же и смываю. Таблетки не уносятся вниз все сразу, так что я снова спускаю воду, и последняя пилюля какое-то время драматично крутится по чаше перед тем, как присоединиться к своим друзьям в потустороннем мире. Я воображаю, что напоследок она заходится в крике «про-щай-й-й-й…» тем тоненьким голоском, который должен быть у таблеточек. И я начинаю хохотать. Смех звучит так взвинченно, что я сразу же пугаюсь, но остановиться не могу. Из глаз текут слезы, и тем не менее я продолжаю хохотать. Тело вытрясает из себя остатки веселья, и я осознаю, что не смеялась два с чем-то года. Должно быть, я временами улыбалась, но я не могу припомнить, чтобы мне что-то казалось смешным. Смешинки, которые копились во мне все это время, словно разом взорвались и вырвались из меня. Тело кажется пустым, но это ощущение мне даже нравится. Я ложусь на постель с сожалением, что так неистово обошлась с аккуратно заправленными уголками, и стараюсь заснуть.

Не спится.

Каждый раз, когда я открываю глаза, часы сдвигаются на час. Мое сердце уподобляется тикающей бомбе, и я кладу на него трясущуюся руку. У меня уже ломка? Или это все в моей голове? Я возвращаюсь в ванную и заставляю себя выпить несколько стаканов воды. В темноте меня посещает гнетущее ощущение, что если я загляну в зеркало, то увижу что-то ужасное, не поднимая головы, вижу – слезы падают в раковину. Как мне страшно, как мне страшно, как мне страшно…

И снова солнце, нагло встревающее во все мои дела. Я думала, что еще вечером закрыла двери на балкон, но сейчас они широко распахнуты, а занавески хлопают крыльями на утреннем ветру. Я лежу поверх груды простыней и не могу вспомнить, как прошел остаток ночи. Надо в душ, надо на занятие со Светой. Спотыкаясь, я иду в ванную, и, вопреки всему, горячая вода вновь вселяет в меня надежду. Если я останусь жива сегодня и не сломаюсь, то, наверное, со мной все будет в порядке. Чтобы подбодрить себя, я даже наношу крем и крашу губы помадой, хотя мне стоит больших усилий смотреть в зеркало. В правом глазу виднеется лопнувший сосуд размером с зернышко граната.

В ресторане я беру тост с джемом и апельсиновый фреш. Мое сердце снова тикает, и я начинаю отсчитывать дыхание. Вдох на десять счетов. Выдох на десять счетов. За