Тунка - Денис Владимирович Гербер

Далее случилось святительское рукоположение, монашеский постриг, новое имя. Служить иеродиакон Никодим был благословлён здесь же, в храме Успения Божьей Матери. Каждый раз, проходя мимо здания с железной кровлей, он потуплял взгляд и повторял Иисусову молитву.

И вот однажды, следуя по каким-то надобностям через соборный двор, Никодим обратил внимание на человека в мантии и клобуке. Тот стоял у стены и пристально разглядывал пятно на железной кровле. На вид монаху было около пятидесяти; седина в волосах и бороде, несколько уродливое лицо с выпирающим лбом, вздёрнутым носом и глубоко усаженными глазами. Монах задумчиво потирал мочку уха большим и указательным пальцами. Он уловил интерес к себе и перевёл взгляд на Никодима. Улыбнулся, кивнул в знак приветствия и направился к трапезной.

Спустя час Никодиму передали, что игумен просит заглянуть в гостевую келью. Отправляясь туда, Никодим был уверен, что снова увидит человека с выпяченным лбом. И не ошибся. Незнакомый монах и настоятель сидели на узеньких скамейках друг напротив друга. По каким-то незримым признакам и по царившему в келье молчанию Никодим догадался о высоком положении, занимаемом гостем в церковной иерархии.

– Проходи, Никодим, – сказал игумен, поднимаясь с лавки. – Архимандрит Пигасий хочет поговорить с тобой наедине.

Архимандрит! Никодим похолодел и сел на место вышедшего из кельи игумена.

– Всегда зови меня отец Пигасий, – сказал архимандрит, – я не привлекаю к себе внимания. Для моей миссии это плохо. Расскажи, почему ты во столь юном возрасте принял постриг?

– Я вовсе не так юн, как выгляжу, отец Пигасий.

– Сколько тебе годов?

– Двадцать шесть.

– Мне правду сказали, что ты сирота и воспитывался бабкой?

– Правду, отец Пигасий. Она с детства прочила меня в иноки.

– И ты действительно готов исполнять обеты?

– С божьей помощью.

Архимандрит Пигасий чуть наклонился вперёд, и его нависший лоб совсем перекрыл взгляд.

– И всё же, – с нажимом продолжил он, – что привело тебя к служению?

– Устал от греховной жизни. И чужой грех видеть устал.

– В такие года и от греха усталость? – усомнился Пигасий. – Знаешь, как молился блаженный Августин, будучи молодым и влюблённым? «Господи, даруй мне целомудрие и воздержание, но… только не сейчас». – Он хохотнул. – Я рассчитываю получить искренний ответ, а не то, чем ты привык отмахиваться от таких вопросов.

Он приподнял голову, и Никодима на мгновенье сковала глыбь архимандритского взгляда. Там царила какая-то печальная безмятежность. Пигасий словно был утомлён простотой окружающего мира, никак не соответствующей его мудрости. В то же время он с некоторой надеждой и интересом уцепился за облик находящегося перед ним иеродиакона.

– Я принял монашество, чтоб не бояться, – признался Никодим.

Пигасий кивнул. Такой ответ его, по-видимому, устроил.

– Когда ты встретил меня во дворе, то как будто был ошеломлён. Почему? Что с тобою происходило?

Никодим, ещё когда шёл в гостевую келью, придумал, как объяснит своё любопытство – скажет, что лицо Пигасия показалось знакомым. Минуту назад он так бы и ответил, но сейчас с облегчением понял, что изворачиваться необязательно.

– Я видел, как вы смотрели на пятно. Никто не обращает на него внимания, а вы обратили.

– Что же ты видишь в этом пятне?

– След дьявола. Мне кажется, что он присутствует здесь.

– Уже нет, – заверил Пигасий. – Но он может вернуться, как пёс возвращается на свою блевотину.

Никодим вспомнил собачий труп, заброшенный ребятнёй в подклет.

Зашуршал крыльями мотылёк, пытающийся пробиться сквозь оконце на свет. Архимандрит поднялся, приоткрыл раму, выпуская мотылька. Не поворачиваясь, сказал:

– Готовься, утром отправимся в Богородицкую церковь. Игумена я сам предупрежу.

– Как мне готовиться? – тихо поинтересовался Никодим.

– Молись. И прочти 142, 22 и 50-й псалмы.

Богородицкая церковь находилась в Нижнем посаде, около моста через Курдюмку. Стояла она посреди торгового центра, в непристойной смежности с кабаком, харчевней, пивоварней и купеческими амбарами. Люди, приезжавшие с товарами на базарные ряды, являлись в неё молиться, а у паперти нередко устраивали собрания, обговаривали цены, заключали сделки, жали друг другу руки и хлопали по плечам.

Когда Пигасий и Варфоломей подошли к церкви, вокруг ещё было безлюдно. Вход оказался закрытым. Пигасий постучал, и после непродолжительной возни двери отворили. Молодой рыжебородый диакон мрачно оглядел гостей и пропустил их внутрь. Никодим вошёл следом за архимандритом. Он слушал, как диакон запирает двери на ключ и на засов.

Выйдя из притвора, они столкнулись со священником. Протопоп Илья старался не показывать волнения, но некая суетность в движениях выдавала его.

– Со вчерашнего дня храм закрыт, как вы и велели, – доложил он архимандриту. – Жена несчастного и братья его отказались присутствовать. Ещё на рассвете доставили его и ушли.

Он отступил в сторону, показывая нечто стоящее посреди храма. Это был длинный окованный железом сундук. На нём лежал мужик в изодранной одёжке. Многочисленные верёвки – крест-накрест, вдоль и поперёк – перетягивали его тело и прижимали к крышке сундука.

– Буйствовал? – спросил архимандрит у протопопа Ильи.

– Видать. Так вместе с сундуком его и притащили. Отвязывать без вас не дерзнули. Надо ли? Говорят, иных бесноватых и вчетвером не удержишь.

Жестом Пигасий указал всем оставаться на месте, а сам подошёл к сундуку и заглянул мужику в лицо. У архимандрита был такой вид, словно он пытается высмотреть оброненную на пол булавку. Затем он взглянул на Никодима и движением головы велел подойти.

Никодим приблизился.

Сундук стоял едва ли не в луже, по его стенкам извивались струйки. Привязанный мужик тяжело дышал и скалился. Шея его напружилась. На лбу, на выглядывающей из-под распахнутого ворота груди, на крепких руках – везде блестели крупные капли, точно на покрытом росою растении. Никодим посмотрел в лицо страждущему и подумал, что видит морду угодившего в капкан зверя – ярость соседствовала там с обречённостью. Кожа на лбу попеременно собиралась то вертикальной, то горизонтальной складкой, уши шевелились, мелко дрожали щёки и нос, – такой невероятной подвижности лица позавидовал бы любой скоморох.

– Если развяжем тебя, будешь себя смирно вести? – спросил у мужика Пигасий.

– Очень смирно! – хрипло отозвался связанный.

– Не набросишься на нас?

– Обязательно наброшусь!

– Отчего?

– А то ты не знаешь, отродье кривоглазое! Я свору вашу языческую не боюсь! За всё расплатитесь! А из меня, как ручки-ножки ни крутите, ничего не вытрясете!

Пигасий с Никодимом переглянулись.

– За остяков всех принимает, – пояснил стоящий позади протопоп, – полагает, что пытаем мы его и клады какие-то выведываем.

Архимандрит вновь посмотрел на привязанного к сундуку мужика.

– А у тебя и клады имеются?

Тот напряг губы, попытался плюнуть, но из пересохшего рта ни единой брызги не вылетело.

– Ну хорошо… – Пигасий обернулся к стоящему у выхода