Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Назад девочки бежали под хохот дружинников, не веря своему счастью. Следующая пара девушек была постарше и вполне годилась в наложницы любому из гридей. Они получили украшения чуть более скромные. Далее поток женщин уже не прерывался, едва очередные чуть отходили от саней Дарника, как навстречу им шла новая группа хлыновок.

Рыбья Кровь уже и не рад был, что затеял все это. Женские украшения он приготовил для Бежети. Как бы он ни относился к своему селищу, все бежецкие женщины являлись его прямыми родственницами и из-за одного этого заслуживали княжеских даров. Теперь хлыновки выходили уже со своими ответными гостинцами, несли мед, пряники и калачи, вышитые рукавицы, полотенца, шерстяные полости, меховые безрукавки. Среди последних вышла жена старосты, которая пригласила князя с его вожаками на пир в городище. Дарник ответил, что очень спешит, но на обратном пути через десять дней непременно отобедает у них.

Отдохнувшая дружина поскакала назад, к Каменке, оставляя за собой взбудораженное встречей городище.

– Это так ты решил им свою виру заплатить, – предположил Селезень. – Взяли – значит, никаких больше требований к тебе не будет.

А ведь так оно и есть, подумал про себя Дарник.

По мере приближения к родным местам его тревога нарастала. В Липове он никогда особого беспокойства не испытывал: мол, коль скоро с ним ничего плохого не происходит, то и с Маланкой и Бежетью ничего не может случиться. Слишком велико сейчас было его торжество, и не хотелось, чтобы что-то непредвиденное могло его умалить.

Русло речушки постепенно сузилось до ширины в один олений прыжок. Вот уже и знакомая засека, перегораживающая этот олений прыжок. Когда отряд с трудом продрался сквозь засеку и прошел лесом с четверть версты, глазам открылось покинутое людьми селище. Вернее, почти покинутое, потому что возле одной из землянок, принадлежавшей раньше старосте, курился легкий дымок и взахлеб лаял худой песик. Все пространство возле землянки было истоптано медвежьими следами.

Навстречу князю из землянки вышел Тимолай. Он долго не узнавал Дарника, даже когда тот перешел на ромейский язык. Остальные каменцы, по его словам, перенесли свое селище в другое место, здесь стало слишком беспокойно из-за появления многочисленных чужаков. Куда именно, он точно не ведает. Иногда каменецкие женщины его здесь навещают, привозят в обмен на ткани и украшения еду, но к себе не зовут – скрывают свое новое место. Про Бежеть он ничего не знает. Медвежьи следы у землянки – это потому, что уже четвертую ночь сюда приходит медведь-шатун, и отгоняет его Тимолай громким пением молитв.

Разговаривая со своим бывшим наставником, Дарник был удивлен и удручен тем, что им не находится о чем говорить. Ромей безразлично смотрел на хорошо одетых арсов и, казалось, не понимал, что все это может значить, а Дарник стеснялся напрямую сказать, что он стал князем и что это его собственная дружина.

Одарив Тимолая бронзовым подсвечником, двумя десятками восковых свечей, рулоном шелка и тремя ромейскими свитками, оставив ему в землянке запас еды и трех арсов, чтобы они покончили с медведем, Дарник с дружиной поспешно двинулся к своему селищу, уже почти уверенный, что встретит там не меньшее разорение.

Его опасение подтвердилось – землянка на Большом Камне стояла брошенной, правда, дверь была завалена камнями и толстыми сучьями, оставляя надежду, что Маланка сама покинула свое жилище. Теперь предстояло испытать последний удар в Бежети. Ее засека сохранила свой прежний неприступный вид, и даже по руслу ручья с санями пришлось буквально прорубать себе путь топорами и мечами. Поднятый дружинниками шум не остался незамеченным: среди деревьев мелькнули фигуры трех или четырех подростков. Когда отряд приблизился к селищу, за плетнем стояли уже все мужчины – с рогатинами, топорами и охотничьими луками. Смуги Лысого среди них не было, зато была шептуха Верба, она еще издали узнала Дарника и первой выбежала из-за плетня ему навстречу.

Дарник, забыв про княжеское достоинство, живо соскочил с коня и крепко обнял свою вторую мать.

– Дождались, дождались. Я так и знала. Сегодня сон видела про тебя, – горячо говорила Верба.

Осмелев, к Дарнику вышел Смуга Младший с двумя старшими сыновьями. Они остановились в ожидании, не зная, как именно надо приветствовать столь сильно преобразившегося Маланкиного сына. Дарник скользнул по ним узнавающим взглядом и чуть кивнул, как бы позволяя им стоять рядом с собой.

– Где?.. – начал было он и не смог найти нужного слова.

– Идем, идем. Она еще жива. – Верба схватила его за руку, но тут же, смутившись, отпустила.

Дарник в сопровождении десятка арсов пошел вслед за ней, мимоходом узнавая двоюродных братьев и каменецких невесток, которые во все глаза смотрели на него. С остальными арсами остался Смуга с сыновьями, всячески им угождая.

Верба провела Дарника в свою неказистую землянку. Свет, пробивавшийся сквозь бычий пузырь в оконце, позволял едва различать стол, сундуки и топчаны. Пока глаза привыкали со света к дымному полумраку, ворох одеял на топчане возле печи зашевелился, и оттуда донесся слабый вздох. Это была Маланка. Высохшее личико и дрожащие, почти детские ручки ничем не напоминали бывшую победительницу медведей. Дарник содрогнулся от жалости и отвращения.

Осмысленный взгляд тяжелобольной матери остановился на нем.

– Кто ты? – спросила она, узнав сына.

Он понял ее вопрос.

– Я липовский князь, я всех побеждаю, у меня четыре жены и два сына. Ты мать князя, я приехал за тобой.

– Хорошо, – выдохнула она и закрыла глаза.

Верба засуетилась, зачерпнула из оловянной миски, стоявшей на печи, черпаком пахучий травяной отвар, налила его в деревянную чашку и принялась поить больную.

Дарник вышел из землянки и огляделся. Каким же убогим показалось ему его родное селище в сгущающихся сумерках! Вспоминая о нем в Липове, он представлял себе живописные, покрытые дерном крыши землянок, заросшие травой и кустами рытвины и бугры, служившие детям прекрасным местом для беготни и игры в прятки, козлы для распила бревен, жерди с развешенным бельем, теплые и пахучие хлевы для скота, разбросанный рабочий инвентарь, мусорные кучи для ворон и галок, скользкие от навоза и птичьего помета дорожки, безмятежную веселость поросят и щенят, заполошность кур, отважных гусей и петухов, гам разговоров и криков, стук и скрежет производимых работ. Вместо этого сейчас он видел беспорядок причудливо разбросанных земляных нор, бесформенную одежду всех без исключения родовичей, некрасивые лица и прически людей, никогда не смотревшихся в зеркало. Отсутствие в Бежети многого из того, что имелось в других городах и городищах, Дарник еще совсем недавно считал едва ли не главным достоинством своего селища и вовсе не предполагал, что это может выглядеть столь