Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Близкие слуги советовали послать малосольных огурчиков в меду да солёных груздей, до которых великий князь был большим охотником. Александр добавил сушёной рыбки (тогда она называлась «ветряной», передал чербию:

— Ты в Каракорум поедешь?

— Пока мне неведомо.

— Ну, ступай. Чогдару поклон. Грустно ему было разговаривать с молодым — пушок на щеках — чербием: почти все старые, прове-рерные боями друзья и советники либо пали в битвах, либо были покалечены настолько, что уже не мот ли исполнять прежних обязанностей. Но не только пустоты в личном окружении заставляли Невского днями и ночами ломать голову над тем, как облегчить жизнь потерявшим работоспособность боевым товарищам, как обеспечить прожиток тысячам вдов и сирот. Отцовской казне он сам нанёс тяжёлый удар, сгоряча, не зная всех обстоятельств, выпросив у него денег на восстановление, а заодно и перевооружение собственной, крепко потрёпанной в последней битве дружины. Теперь-то он знал все: отец еле сводил концы с концами, раздавая пособия вольным землепашцам, чтобы народ не помер с голоду. Знать-то знал, но калеки оставались калеками, вдовы — вдовами, а сироты — сиротами, и надо было, необходимо было где-то раздобыть средства для того, чтобы им помочь. С этой мыслью он ложился спать и вставал с нею же.

И вдруг из Новгорода приехали старые друзья.

— Что с Василием?

— Княжить учится, — усмехнулся Яков Полоча-нин. — Соратников ему мы подобрали добрых и знающих, а Буслай помощь обещал. Он сейчас — в чести. В посадники нацелился.

— А я попрощаться с тобой, Ярославич, заехал, — сказал, вздохнув, Гаврила Олексич. — Псков моей тёще земли вернул, да усадьба сожжена дотла, восстанавливать хозяйство надо, а то детей не прокормлю. Отпустишь, Ярославич?

Боевой друг мучительно кашлял, застенчиво сплёвывая кровь в тряпицу. Он осунулся, постарел и похудел, и Невский с болью понял, что дни его сочтены. Переглянулся с Яковом.

— Тяжки тевтонские мечи, Ярославич, — невесело усмехнулся Полочанин. — А у Гаврилы и казны нет, и усадьба сожжена, и жена — в тягостях.

— Второго сына ждёшь? — улыбнулся Невский.

— Это — как Бог даст, — откашлявшись, серьёзно сказал Олексич. — Но прожиток семье я дать должен. Успеть, пока на ногах стою.

— Не смогу я отблагодарить тебя как должно за труды твои ратные, — сокрушённо вздохнул Александр. — Ты уж прости князя своего, Гаврила Олексич.

— Ты меня великой честью жаловал, князь Александр Ярославич. А честь для воина дороже золота. Куда как дороже.

За вечерней дружеской пирушкой сам собою зашёл разговор о делах, о трудностях, с которыми нежданно-негаданно пришлось столкнуться Невскому.

— Баловал меня Господь до Ледовой битвы, — вздыхал Александр. — Помалу жертв требовал за победы наши, и, видно, возгордился я. А на льду столько потерял да стольких искалечил…

— Не ты терял, не ты калечил, — строго сказал Гаврила. — Враг достался нам в силе великой, конный и оружный, а ты его разгромил наголову и тем Русь спас. Вот о чем потомки наши думать будут, вот за что вечно пред тобою склоняться.

— Так-то оно так, Олексич, да не о том тужит князь, — сказал Яков. — О том он тужит, что не каждому достойному на боярышне жениться довелось.

— Этой кручиной и я маялся, когда пластом после битвы лежал. Прикидывал, сколько искалеченных, сколько вдов да сирот на Руси окажется. И о том, как бы получше устроить их, тоже думал… — Гаврила Олексич вдруг оживился. — Помнишь, Ярославич, как пред Невской битвой ты меня к Пелгусию посылал? Ижорцы — рыбаки отменные, чем и кормятся, а рек да земель свободных у них на всех достанет. Так, может, тебе с Пелгусием поговорить? Невода чинить и безногий может.

— А безрукий? — усмехнулся Яков.

— А безрукий за кусок хлеба лямку от невода по берегу потащит! — неожиданно резко ответил всегда спокойный и очень сдержанный Гаврила Олексич.

За столом наступило неуютное молчание.

— Не так важно, как кто к труду своему примерится, как то, что люди при общем деле будут, — сказал Александр. — Олексич прав насчёт Пелгусия. Человек он добрый, мудрый, отцов крестник к тому же. Если бы ещё согласился рыбу нам напрямую поставлять, без новгородских налогов. Разорительны они для меня.

— Псковичей да новгородцев ижорцы бы приютили, и то было бы славно, — вздохнул Гаврила. — Доверь мне, Ярославич, самому с Пелгусием поговорить.

— Ты же вроде на Псковщину уезжать собрался?

— С этим погодить придётся. От усадьбы — одни головешки, отстроиться сперва надо.

Князь вдруг встал и молча вышел. А Полочанин сказал виновато:

— Ты уж прости меня, Гаврила Олексич. С языка сорвалось.

— Я так и понял.

И оба улыбнулись друг другу, как в былые времена. Вошёл Александр. Протянул Олексичу кожаный мешочек:

— На усадьбу тебе. Прости, что больше не могу.

— Что ты, Ярославич…

— Бери, бери, пока не передумал. Мы с тобой не один кусок хлеба пополам ломали, чего уж там…

Измотанный кашлем и болями Гаврила вскоре ушёл спать, а князь и Яков продолжали неторопливо беседовать, прихлёбывая медовый перевар. А потом Полочанин спросил неожиданно и без всякого повода:

— На Запад совсем не оглядываешься, князь Александр?

— Под ноги смотрю, как бы на ровном месте не споткнуться, — хмуро сказал Невский. — А что там нового?

— Зашевелились ливонцы. Из Европы подкрепления чуть ли не ежедневно идут, лагерь в Куршской земле организовали. И всех новых там битые тобою на льду рыцари нашему способу боя обучают. Кольчуги наши рубить учат, мечи переламывать, от мужицких багров спасаться. Так что лет через пять готовься к новому свиданию.

— Большой лагерь?

— Большой. А будет ещё больше: рыцари-то со всей Европы идут.

Невский вскочил, заметался по малой трапезной, печатая кованые шаги. Остановился перед Яковом столь внезапно, что Полочанин невольно встал.

— Поедешь к Миндовгу и скажешь… Нет, спросишь, с кем он намеревается пить литовское пиво. Если ответит сразу, отдашь ему моё послание. Я утром напишу. И быстро поедешь, Яков, быстро!… Чем быстрее, тем скорее беду предотвратим. Или горько о той встрече пожалеем, которую ты мне когда-то устроил…

5

Прежде чем разбираться в целях, стремлениях и действиях великого литовского князя Миндовга, надо понять условия, в которых он вынужден был осуществлять свои намерения. Точнее, свои мечты о