Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

перевезли с левобережья своих жен, и княжеская ставка в Балахне быстро превращалась в настоящий большой город с деревянным Городцом и посадом из юрт. Центром его, как и положено любому городищу, стало торжище. Скромный быт степняков не мог предложить для него широкое разнообразие товаров, иное дело купцы пришлые. Очень быстро раскусив желание хазар влиться как можно более ладно в окружающую жизнь, они уже без всякого страха пригоняли целые обозы своих залежалых товаров, бойко всучивая простодушным пастухам совершенно ненужные им вещи. Рыбья Кровь вынужден был даже ввести на торжище торговую стражу, которая следила, чтобы кожи, шерсть и молодняк скота не уходил совсем за бесценок за какие-либо побрякушки и медовые пряники.

Вместе с женами воинов к князю прибыла и Болчой со своей дочкой. Дарник встретил ее с некоторым беспокойством: как-то она воспримет красавицу-ирхонку? Но Болчой была само великодушие. Потеря бездетной Чинчей мужа-ирхонца и рабство у чужеземцев перевесила в веселой хазарке обыкновенную женскую ревность. Мол, мужчинам свойственно иметь несколько жен, стоит ли из-за этого чересчур терзать себя? Наоборот, само угадывание и предвидение того дня и часа, когда князь придет именно к ней, наполняло душу Болчой самыми необыкновенными переживаниями. Слишком долго до Дарника оставаясь без мужчины, она накрепко запомнила это свое одиночество и научилась ценить даже самые малые женские радости.

Сразу же взяв ирхонку в подруги, Болчой тем самым обезоружила и Чинчей, и князя. Больше всего Дарника сбивало с толку, когда хазарка сама по вечерам выпроваживала его в горницу пленницы.

— Я сам решаю, где мне оставаться. — сердито бурчал он и чаще оставался с Болчой, чем с ирхонкой.

Вскоре, однако, выяснилось, что настоящей главой их многоженного семейства являлась двухлетняя Соон. Именно в заботах о ней обе молодицы настолько крепко сдружились, что Дарнику приходилось как следует исхитряться, чтобы и ему позволили иногда поиграть с малышкой.

Словом, то, что в Липове постоянно служило источником его головной боли, здесь, в степи, обрело вид приятного равновесия. Более того, Болчой, узнав, что у него в Липове есть два пятилетних сына, снова и снова стала требовать, чтобы их доставили сюда.

— У нас до пяти лет сын живет с матерью, потом должен жить с отцом, — было ее убежденное суждение.

— Так их матери одних не отпустят, — пробовал объяснить он.

— Пускай и матери едут, — не затруднилась с ответом Болчой.

А в самом деле, почему бы и нет? Единственная, кого Рыбья Кровь при всем своем воображении не мог представить в их славном семейном кругу, это Всеслава.

Для начала князь отправил сотню хазарских оптиматов с Корнеем в Айдар. Одно письменное послание предназначалось кагану Власу, другое — княжне. Через две недели Корней привез обратные послания.

Всеслава писала, что княжеский суд над Алёкмой состоялся, но закончился ничем. Гребенский князь выдвинул свои претензии: из-за проложенной Дарником сухопутной дороги из Корояка через Липов на Итиль южный путь из Корояка на Сурожское море пришел в полное расстройство, и общий урон за три последних года как раз и стоит 90 тысяч дирхемов, которые Рыбья Кровь требует за разорение липовского посада. Ждать ли ей его в Айдаре или уезжать в Липов, спрашивала княжна.

— И что ты ей сказал? — спросил у Корнея князь.

— Чтобы ехала домой и ни о чем не думала. Что тебя до следующей осени орда никак не отпустит.

— Про наложниц интересовалась?

— А чего ей интересоваться? Ты же князь, тебе наложницы так и так положены.

Каган Влас писал о другом. Ни словом не коснувшись суда над Алёкмой, называл вытеснение ирхонов большим делом. Вскользь предлагал направить хазарский меч на давнишних хазарских данников полян в среднем течении Славутича. Корней дополнил это своими словами:

— Каган сказал, что сам он сбором дани с полян для хазар уже лет десять не занимался. А тебе с твоей ордой это очень даже годится. И лучше сейчас зимой, чем летом.

— А ты ему не сообщил, что у нас вся орда воевать не обучена?

— Он сам знает. Но говорит, раз ты с ирхонами справился, то поляне тебе дань на серебряных подносах вынесут. Не нравится ему, что поляне слишком большую силу набрали. Наш главный торговый путь в северные земли по Танаису хотят на свой Славутич перевести.

— Так ведь на Славутиче пороги непроходимые?

— Вот и сказал, что надо тебе те волоки у порогов оседлать и самому брать с тамошних купцов пошлины.

Дарник задумался. Идти на полян было преждевременно. Ну соберет он один раз дань, а дальше что? Рано или поздно ему все равно уезжать придется, а без него орду сотрут в порошок. С другой стороны, нижний Славутич и так теперь в его руках, какая разница, где пошлины собирать: у порогов или здесь? Не на север идти надо, а на юг, чтобы весь низ Славутича в одних руках находился. Объяснить Сатыру и тарханам это пока невозможно, им сейчас главное до лета со своими стадами дожить. Не давал покоя и князь Алёкма: вот бы кого сейчас пощипать! Но уж больно долог отсюда переход до Гребня.

Когда много решений, тогда нет ни одного решения, и Рыбья Кровь отложил все походы до удобного случая, вернее — до последнего убедительного толчка. Хотел хоть остаток зимы досидеть в тепле и довольствии. Да не тут-то было. Как только в войске осознали, что дальше гнаться за ирхонскими войсками они не будут, тотчас же стала падать едва налаженная дисциплина и участились случаи ухода целых ватаг и сотен в улусы, чтобы навестить своих родственников. Особенно плохи были дела у Сеченя, его три полка оставались в строю едва наполовину.

— А давай придумаем себе врага? — предложил Корней князю с глазу на глаз и изложил план переодевания ватаги верных липовцев в ирхонские шлемы с масками и нападения на один из левобережных хазарских улусов.

У Дарника даже дух заняло от простоты и верности такого действия.

— А как ты сумеешь все это сохранить в тайне?

— Скажешь — сделаю, — бывший шут смотрел на князя невинными серыми глазами.

Однако, чем больше Рыбья Кровь размышлял, тем сильней сомневался. Напасть значило несколько «пастухов» непременно убить, а женщины, а дети?! Да и слух рано или поздно все равно просочится. Вспомнилось собственное предложение Калистосу калечить пленных арабов. Сам сгоряча предложил, а потом изо всех сил отказывался исполнять. Так же будет и сейчас. Что придется отвечать, если через месяц Сатыр его напрямую спросит об этой резне?

Корней, словно хорошо понимая княжеские сомнения, стал все делать не