Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

через Новолипов на Айдар, а также на запад до Славутича и так были налажены. Приличия ради княжеские гонцы и мелкие обозы время от времени отправлялись из Новолипова и в Гребень, однако это мало на чем сказывалось.

Той же зимой Дарник поехал на очередной съезд князей в каганскую столицу. Там его уже узаконенно величали липовско-гребенским князем, что было весьма приятно. Каган Влас тоже светился от удовольствия: соперничество с могущественным Гребнем прекратилось, беспокойное степное подбрюшье усмирено дарникской рукой, а сам Рыбья Кровь в Айдаре держался хоть и с достоинством, но весьма скромно.

Не преминула воспользоваться случаем, чтобы пожаловать в Айдар, и Всеслава. На этот раз у нее была серьезная причина для встречи с мужем.

— Я хочу иметь от тебя сына, — сказала она ему, застав врасплох на гостином дворе.

Дарник никакой отговорки придумать не сумел и целую неделю прожил с княжной покладистым любящим мужем. Отчаянно замахал руками, лишь когда она заикнулась о своей поездке в Новолипов:

— Ни за что! Для тебя там места нет!

— Да не трону я твоих наложниц. Мне просто посмотреть интересно, — настаивала Всеслава. — А что будет, если я без твоего разрешения возьму и приеду?

— Все, кто с тобой приедет, будут казнены, — просто объяснил муж.

Она пристально посмотрела на него и поняла, что это отнюдь не шутка.

Отдав ей все солиды и дирхемы, что имел с собой, Рыбья Кровь удирал из Айдара во все лопатки. Простил жене и высылку Зорьки, и смерть Адаш, только бы княжна держалась от него подальше.

Что действительно приносило ему удовлетворение, так это присутствие рядом сыновей, вернее, их полное соответствие его отцовско-княжеским требованиям. Наверное, будь они поленивей и покапризней, Дарник отдал бы их словенскому, хазарскому и ромейскому учителям и раз в неделю расспрашивал бы об успехах. А так два неугомонных сорванца с двух сторон столь рьяно атаковали его смышленым не по годам любопытством, что отцу приходилось изрядно напрягаться, чтобы должным образом отвечать на все их вопросы.

Уже через полгода Тур и Смуга свободно болтали по-хазарски и по-ромейски, мчались на лошадях не хуже степной ребятни и стойко переносили усталость в дальних поездках. Хорошо помня старое ромейское изречение: хочешь кого-то чему-то научить — позволь ему давать тебе советы, — Дарник целиком взял его себе за правило.

— Я никак не могу найти в «Стратегиконе» то место, где говорится, что именно должно быть обеспечено в день сражения, — говорил сыновьям, листая толстую книгу.

— Что бы такое спросить у воевод, на что бы они не сумели ответить? — как бы случайно проговаривался он при них вслух.

— Не знаю, кого первым из послов принимать? — озабоченно вздыхал за игрой с ними в шахматы-затрикий.

И тут же добивался нужного ответа от малолетних советников.

Когда Зорька сетовала, не слишком ли рано забивает он им всеми княжескими заботами голову, Дарник с улыбкой отвечал:

— Я же не для них стараюсь, а для себя. Мне самому это больше нужно.

Иногда сыновья капризничали, и отцу приходилось проявлять твердость. Ремнем и веревкой не стегал, но у стенки в углу по два-три часа заставлял стоять.

— А кто из них для тебя на первом месте? — спрашивала иногда Зорька.

— Тот, кто совершит к двадцати годам десять подвигов, — усмехался князь.

О чем он думал меньше всего, так о том, кто будет его наследником. Если к своим соратникам и наложницам боялся всю жизнь сильно привязываться, чтобы не грызть себя потом от их потери, то сыновьям тем более непозволительно было сделать его уязвимым. Все, что нужно для них, он сделает — постарается уберечь от опасностей и поможет развиться их наклонностям — но заранее прикидывать, кто займет его княжеский трон, — дело совершенно зряшное. Да и нет у него, Дарника, по-настоящему никакого трона. Сидел бы в Липове, может быть, и обрел его, а мотаясь по степным просторам — вряд ли. У любого хазарского тархана шансов унаследовать его владения гораздо больше, чем у собственных сыновей.

Да и трудно было отдать кому-либо из них явное предпочтение. Смуга — смышлен, порывист, находчив, говорлив, Тур — сдержан, пытлив, настойчив, памятлив. Со Смугой проще и легче, с Туром непонятней и беспокойней, но в этой непонятности младшего сына таится больше ожиданий, чем в открытости старшего.

Иногда мальчишки жестоко дрались между собой, и Дарник становился в тупик: совсем запрещать драться будущим воинам нельзя, но и наносить друг другу увечья тоже недопустимо.

— Вот что, дорогие мои, — сказал князь им после особенно лихого побоища. — У князей в драках свои законы. Лучшая драка — это драка без крови. Кто первый кровь прольет, тот и проиграл. Понятно?

— А ломать пальцы и руки без крови можно? — тут же спросил Смуга.

— Ломать тоже ничего нельзя, но можно делать больно, кто первый вскрикнет, тот и проиграл.

Сам того не ведая, Дарник положил начало княжеской борьбе, которая вскоре широко распространилась среди его дружинников и хазарских богатырей. Когда, кроме любых захватов и бросков, в ней узаконились удары ладонями, предплечьями и босыми ногами, лишь бы не допускать пролития крови.

— Вот видите, к чему приводят ваши ссоры? — говорил сыновьям во время таких поединков князь.

— Точно, наши правила! — восклицали мальчишки, жадно запоминая приемы взрослых мужей-поединщиков.

Доволен был Дарник и Зорькой. Не такая властно-обходительная и торжественная, как Всеслава, она сумела покорить его новый двор своей женской скромностью и мягкостью. Передавала князю все жалобы и ходатайства простонародья, заступалась за всех провинившихся и оступившихся. Иногда это заступничество имело успех, что возносило ее еще выше в глазах простых людей.

Если к Всеславе с самого начала накрепко пристало слово княжна, то Зорьку, едва увидели, как ее с сыновьями обнимает князь, немедленно все стали называть княгиней.

— Разве я княгиня? — удивилась в первый же вечер наложница.

— Раз народ так называет, значит, княгиня, — рассудил Рыбья Кровь.

— Ну а явится Всеслава или твоя хазарская тарханша пожалует, немедленно запретишь княгиней при них меня называть.

— Пускай у наших дворовых голова болит, как им тогда выкручиваться. Веди себя как княгиня, и пусть будет что будет, — советовал князь.

Следующее лето он провел в прокладывании дороги от Новолипова на восток до Калача и Туруса. Навел даже в низовье Малого Танаиса такую же переправу через широкое речное русло, как на Славутиче у Ракитника. Если прежде липовские земли были вытянуты узкой полосой с севера на юг, то теперь к ним присоединились южные степи с запада на восток, от Славутича до Танаиса. Шеститысячного войска на все это уже