«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков

как можно точно предсказывать поведение частиц, навсегда избавившись от самого понятия вероятности. Придя домой, я быстро набросал несколько формул. Идея заключалась в том, что каждой материальной частице сопутствует некая условная матрица, в которой изначально задано поведение частицы. Эти матрицы (я назвал их фантом-частицами) представлялись мне абсолютно идентичными между собой, но при этом с различной парадигмой поведения. И они прекрасно вписывались в квантовую теорию, придавая ей, как мне казалось, ту долгожданную завершенность, которой ей так недоставало. В этом благодушном заблуждении я пребывал до следующего четверга.

И вдруг… именно вдруг вся картина предстала передо мной совершенно в ином свете. Никакие это не идентичные матрицы! Это — одна-единственная частица, общая для всего микромира! Сначала она представлялась мне настолько малой, что ее нельзя обнаружить никакими наблюдениями, а можно прийти к ней только путем логических заключений. Но чем больше я размышлял над нею, тем больше приходил к выводу, что она вовсе не такая малая, какой казалась вначале. И тут началось!

Это было такое противоречие, что я боялся сойти с ума. Наступила ночь. А я не мог думать ни о чем другом, не мог спать, потому что, едва закрывал глаза, у меня в голове тут же начинала крутиться, разрастаясь до чудовищных размеров, эта фантом-частица Она словно стремилась поглотить меня. Я вскакивал и зажигал свет. Но стоило мне вернуться на свой диван (я устроился в кабинете, чтобы не беспокоить жену), как все начиналось сначала. Я понял, что не будет мне покоя, пока либо я не доконаю частицу, либо она меня. И тут, кажется, во втором часу ночи, меня озарило. Это — вовсе не частица! Или если это частица, то не имеющая ни границ, ни пределов! Она настолько мала, что она — нигде, и в то же время настолько велика, что она — всюду. Она плавала передо мной, и я видел ее всю, целиком и сразу. Это была последняя основа всего сущего и познаваемого. Но сама она лежала всецело за пределами бытия и познания. Она не имела ни границ, ни формы, ни определений. Ей нельзя было приписать не только телесных, но и духовных качеств — ни мышления, ни воли, ни деятельности. Это было замкнутое в себе единство, не нуждающееся ни в чем, даже в самом себе, лишенное самосознания. Оно безусловно было отлично от всего конечного и познаваемого. «Простое Единство» — так я его назвал.

— Представьте себе, — монотонно продолжил профессор Ямвлих, — эту бесконечно огромную и в то же время бесконечно малую частицу, которая пронизывает собой все сущее, но сама остается за его пределами. Частицу, которая в каждый момент времени целиком воспроизводит весь материальный мир, но сама не умаляется и не изменяется. Это — как переполненный кувшин, вода в котором переливается через край, переливается бесконечно! Эта частица, которая содержит в себе всю полноту развития мира, но сама остается к нему индифферентной!

Что дальше? Пятница застала меня в ужасном упадке сил, духовных и физических. Я был слишком возбужден, чтобы уснуть. Это, знаете ли, гипертоническое состояние: голова ходит где-то сбоку, перед глазами мельтешение черных мушек, а в подушечках пальцев — покалывающее онемение. Мерзкое, отвратительное состояние!.. В институт я не пошел… Помню эти внезапные приступы волнения и возбуждения. Я не мог найти себе места. Мысли сменяли одна другую. Я что, я доказал? Да, я математически доказал существование непознаваемого. Оно есть, но невозможно постичь, каково оно. Оно воздействует на материю (и скорость этого воздействия не знает предела), но обратного воздействия не происходит. Оно творит материю, но само при этом не убывает и не изменяется. Что это, спрашивал я самого себя? Что это, как не Бог? Я, человек, который всегда считал себя материалистом, научно доказал существование Бога? Да, так.

Сердце… сердце билось редко и сильно. Чтобы успокоиться, я подошел к окну. А был уже полдень, одуряюще жаркий июньский полдень. Оконная рама в кабинете открыта. Я вдыхал горячий, пахнувший пылью воздух (а каждый глубокий вдох отдавался болью в сердце), глядел на высокий тополь в парке за чугунной оградой и думал о том что на листке за моей спиной лежит доказательство бытия Божия… Да, Ивар, никогда прежде, за всю историю человечества, не было дано научное доказательство бытия Божия. И вот оно лежало на моем столе.

Словно окно в другой мир распахнулось перед моими глазами. Словно я проснулся или прозрел. Подобное чувство мы испытываем только раз в жизни — в юности, когда безумно, гибельно полюбим женщину. Я видел перед собой часть улицы, но перед моим внутренним взором вставала реальность иная. Она была вот тут, рядом, вокруг… Неизъяснимый восторг нахлынул на меня, и я им задохнулся. Вот оно, настоящее, живое бытие! Оно пронизывало собой все… Господи, восклицал я, Господи, неужели я нашел Тебя?.. Но тут у меня в глазах на мгновение потемнело кровь загрохотала в ушах — и вдруг черная волна, горячая и удушливая. Она хлынула, взламывая виски. Потом — ослепительная вспышка, и все… чернота небытия…

Профессор замолчал. Дверь кабинета оставалась приоткрытой, и было слышно, как на кухне Мария Сергеевна звенит посудой. Понятно, мое прежнее раздражение на профессора уже улетучилось Теперь я чувствовал себя виноватым.

— Простите, Федор Порфирьевич, — сказал я, глядя куда-то вбок. — Я нагрубил вам, простите. Но что же было дальше?

Он только махнул рукой, как бы отводя в сторону мои извинения. Вид у него опять сделался донельзя печальным.

— Вот вы сказали, что я лучше могу судить о моей формуле, — проговорил он со странной усмешкой. — Если бы вы были правы! Но, увы… После инсульта это часто бывает. Врачи говорят: что-то там в височной области, справа. Подумать только, несколько миллилитров взбесившейся крови, залившие крошечный участок мозга, и вот… Я не в состоянии прочитать даже простейшей формулы! Вы понимаете? Понимаете, что теперь это для меня — бессмысленный набор математических символов?! — Он схватил со стола листок, но затем неловко выронил его. Листок спланировал на пол перед моими ногами.

Я потрясенно молчал. Профессор вдруг как-то обмяк, щеки его тяжело обвисли. Кажется, мое присутствие стало его тяготить. Я это понял. Поднялся и, не прощаясь, тихонько вышел из кабинета.

Такова была моя последняя встреча с профессором Ямвлихом.

⠀⠀

И вот я снова в Аркадия-парке, Анюта присела на корточки у самой воды, наблюдая за плавающими у берега важными утками и забавными утятами. Ярко сияет майское солнышко, а на коленях у меня лежит свежая газета,