«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков

теряя в количестве. Это самым прямым и наглым образом противоречило закону сохранения энергии. Я перечитал ее, эту формулу, по крайней мере четырежды. Где же тут подвох, трюк? Но формула была опять же слишком проста, чтобы там могли скрываться потайные пружины фокуса. Оставалось признать, что никакого фокуса нет. Значит, что — поверить в чудо?

И тогда я погрузился в третью формулу. Третья формула профессора Ямвлиха описывала некий вид энергии (помню, что в ее выражении участвовали постоянная тонкой структуры «альфа» и плотность энергии магнитного поля «омега»). Эта самая энергия, не изменяясь ни качественно, ни количественно, превращалась в приближающуюся к бесконечности массу, причем эта масса, опять же не изменяясь ни качественно, ни количественно, превращалась в породившую ее энергию… превращалась в энергию в тот самый момент времени, когда происходило первое превращение энергии в массу!.. У меня закружилась голова. Наконец я поднял голову. Вероятно, мои глаза были ошалелыми.

— Это… это… — Мне не хватало слов. — Непостижимо!

А потом произошло то, что я буду помнить до конца своих дней. Мария Сергеевна резко поднялась, буквально выхватила листок из моих рук и, с торопливой бережностью спрятав его обратно в шкаф, тщательно, на полтора оборота ключа, заперла дверцу.

У меня возникло неприятное чувство, будто она ожидала от меня чего-то большего и явно ошиблась. И точно: открыв дверь кабинета, она встала на пороге и ждала, пока я выйду. На ее лице обозначилось явное разочарование.

Я приготовился возразить, но она с нетерпением остановила меня:

— Что вы еще скажете? Что вы еще можете сказать? Вы ничего не поняли. Ровным счетом ничего. А они? Они тоже будут восхищаться и говорить, что это непостижимо? — И далее произнесла горько, с сарказмом: — Академики! Для кого? Для чего?.. Феденька!.. Он всего себя!.. А вы?

Я стоял, как громом пораженный. А ее лицо вдруг стало злым.

— Сказать, в чем ваша беда? В недостатке воображения. И вы все в отменном здравии. Вы даже от жесткого излучения не умрете, только потому, что не можете потрогать его руками!

(Вы ведь знаете, конечно, какой бессмысленной бывает речь раздраженной женщины, когда она хочет задеть вас посильнее.)

Она ушла в свою комнату и хлопнула дверью.

— Что там, Машенька? — донесся обеспокоенный голос профессора (Невольно я обратил внимание на его несомненно улучшившуюся артикуляцию.)

— Ничего, дорогой. Ивар забежал на минутку, но он уже уходит.

О чем-то они переговарились еще, но я уже не слышал. Схватив с вешалки пальто, я слетел вниз и выскочил в сырой снегопад. Все во мне кипело.

⠀⠀

Через несколько дней она пришла ко мне.

Сама. Я отлично понимал, чего стоил подобный визит этой гордой женщине.

— Простите меня, я на минутку, — сказала она, стоя на лестничной площадке. — Федор Порфирьевич просил передать вам вот это. Он просил вас прийти, если вы можете. — И протянула мне какую-то книгу. — Простите меня, — повторила торопливо и сбежала вниз.

Я повертел книгу в руках. Ну, книга. Наверное, это лишь предлог, чтобы зайти. Профессор желает меня видеть Что ж, я приду, хотя бы для того, чтобы попрощаться. Какие могут быть обиды между взрослыми людьми? Приду.

Профессор принял меня в своем кабинете. Одет он был по-домашнему, но уже не в тот синий спортивный костюм, в каком я привык его видеть прежде, а в роскошный, будто из прошлого века, халат, свободно перехваченный мягким поясом с золотистыми кистями. За последние месяцы он почти уже оправился от последствий инсульта. К нему даже вернулась прежняя привычка растягивать губы и выкатывать глаза на собеседника, что всегда так катастрофически действовало на пришедших переэкзаменовываться студентов. И все же следы перенесенной болезни были заметны: он по-прежнему слегка приволакивал левую ногу, да и в речи его нет-нет да и проскакивало какое-то бульканье, будто он перекатывал под языком мелкий галечный камушек.

Итак, он тяжело опустился в кресло за письменным столом и заговорил:

— Я знаю, Маша показывала вам мои формулы. И она… э, погорячилась. Я хотел бы, чтобы вы поняли ее, ну, взглянули на это ее глазами. Нет-нет, не перебивайте меня! — поспешно сказал он, видя, что я собрался возразить. — Мне… э, мне надо поговорить с вами о другом. О моем открытии. Я вижу, вы недоумеваете, но вы сейчас поймете. Взгляните на формулы еще раз. Впрочем, тут в общем-то — одна формула.

Я уже давно заприметил этот несчастный листок, одиноко лежавший на письменном столе. Профессор пододвинул его ко мне. Но я не спешил. Хватит мне одного раза. Я не намерен снова выслушивать язвительные замечания о моих способностях, сколь бы справедливы эти замечания ни были.

— Простите меня, профессор, — возразил я вежливо, но решительно, — но мне кажется, что это лишнее. Вы лучше можете судить о вашей формуле.

Сказано это было, пожалуй, резковато. Он вдруг (а в тот момент я даже не мог догадываться почему) помрачнел. Его кустистые брови обвисли, как у старого печального бульдога.

— Вы правы, наверное, — проговорил он неприятным голосом. — Но все равно. Выслушайте меня, а там — совесть вам судья. Я теперь, правда, не представляю, как вам все это рассказать… Я надеялся на дружеского слушателя. Но — все равно! — повторил он с нажимом. — Слушайте: я вывел формулу Бога. Да-да, об этом надо было бы сейчас сказать не так в лоб, но вы меня рассердили!.. Так вот, молодой человек, формула, которую вы так упорно не желаете взять в руки, есть формула Бога. Я намеревался рассказать вам, как пришел к ней, постепенно, мучительно, но вам, видимо, это будет вряд ли интересно. Впрочем, вот, — продолжил он тут же. — Я занимался квантовой механикой. Именно — внутренней структурой микрочастиц, о которой не известно ничего, кроме того, что она определенно существует. В то время я еще работал в институте. У меня были свободными четверг и конец недели. И я заметил одну забавную вещь. Моя творческая энергия очень разумно распределялась между этими ленивыми днями, как я их называл, ибо в то время я мог позволить себе не заниматься никакой деятельностью, кроме мозговой. В четверг я обычно цеплял какую-нибудь идею, весь пятничный рабочий день она отлеживалась и дозревала в закромах подсознания, а в пятницу после двух… О, это были роскошные часы! Ощущение неограниченного — до понедельника! — океана времени. Именно в эти часы я и продвигался в своих исследованиях.

Так, дальше. В одну из таких пятниц предметом моих размышлений были те самые, несчастливые для вас, соотношения неопределенностей Гейзенберга. Неожиданно мне пришло в голову,