Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

— Славен город Раздоры! — вторит третий.

— Славен Рай-Айдар-город! — этот уже еле доносится откуда-то издалека.

И снова тихо, сонно… Что это за голоса, в ночной тиши славящие Черкасск, Асавул-город, Раздоры, Рай-Айдар-город? И кто оспаривает славу этих городов?

Ночь не отвечает… А бессонные очи-звёзды мерцают по-прежнему. По-прежнему куличок от времени до времени пропискивает спросонья свою маленькую жалобу — он и во сне, бедненький, видит своих ворогов лютых, ворон да коршунов, что ищут похитить и расклевать его сокровище, крохотные яичушки.

Медленно двигаются бессонные очи-звёзды по тёмному небу. Медленно идёт ночь задумчивая. Медленно катится тихий, сонный Дон Иванович…

— Ночь-то какая благодатная, Господи Боже! Очи твои всевидящи, сый Вседержителю, с умилением и любовию взирают на сие дело рук Твоих, Боже Всесильный… Да, давно я таких ночей не видывал, когда, внимая дыханию Бога в сём тихом плескании воды, в сём благом веянии духа Божия над землёю, плакать хочется слезою молитвенною.

— Так-так, чоловиче Божий: се така ничь, що зараз дивчина чернобрива згадуеться, як ото вона выходить до тебе у вишнёвый садочек, ниженьки свои тоби у шапку ховае, а само, мале, до тебе, козака, тулиться пригортаеться, мов та хмелиночка до явора, так-так… А хиба у вас у Москви не таки ночи?

— Нет, не такие. Холодно там у нас, хмуро, забели ночные… Нерадостно.

— Так-так… У Москви и солнце холодне и небо понуре… А довго ж таки, чоловиче Божий, ты був у того патриархи, у Иона?

— Долго-таки. Возлюбил я книжное дело паче всего мира — прилепилось к нему сердце моё, аки к служению самому Господу. А меня за сие книгочие велие в чернокнижии оговорили.

— Ах вони гаспидови дити!

Тёмными пятнами вырисовываются в темени ночи две конные фигуры. Это они разговаривают. Слышится мерное туканье копыт о сухую землю.

— Ото дурный москаль! Сам бач соби царём татарина обрав… От дурный.

— А то дурно от дьявола — Божим попущением.

— Та воно не без того… Залив вам чертяка сала за шкуру.

— Бог милостив — разделаемся с Борисом… Лишь бы донские казаки нашу сторону взяли.

— Возьмут! Подончики возьмут. Вони хоч за чёрта так встануть… абы москалив пошарпати.

— Дай Бог.

В ночном воздухе опять пронёсся окрик:

— Славен город Черкасской! Слушай!

— Славен город Асавул-город!

Всадники остановились, один из них сказал:

— Та се ж вони, подончики… тут у их, мабуть… становище.

— А почто они оклики делают?

— Та, мабуть, орды ждут.

— А как они по нас стрелять учнут?

— Ни, мы свиту дождемось, та тоди й у становище заявимось.

И они своротили коней в боярышник, колючие кусты которого местами устилали холмистое побережье Дона.

Немного погодя они вышли из кустов и, прикрываемые береговою кручею, стали прокрадываться к тому месту, откуда доносились оклики часовых.

Снова мёртвая тишина. Слышен только шёпот Дона — это вода задевает прибрежные камни и словно шепчется с ними. Шёпот этот думы наводит и страх — это тёмная, немая вода говорит, это её непонятный лепет. А тёмные тени путников всё двигаются вдоль кручи.

«Ги-ги-ги-ги! Го-го-го-го!» — слышится чей-то крик из-за Дона, из лесу.

— Эч бисова сова гогоче!

В это мгновенье что-то зашуршало впереди, словно шаги чуялись. Путники припали к круче, ждут… Восточная окраина неба начинает светлеть.

Впереди, у берега, очерчивается фигура женщины, опирающейся на клюку. Она что-то шепчет. По всему очертанию фигуры видно, что это старуха. Она приближается к самой реке, зачерпывает в ладони воды, дует на неё крестообразно и выплёскивает в Дон. Зачерпывает во второй раз и делает то же. В третий раз — опять то же.

— Ух-ух! Водяной дух-дух! Я те спеленала — крестом знаменала, — глухо шамкает старуха. Потом, обращаясь на все четыре стороны и как бы маня кого-то, она продолжает: — Бесы полуденны, бесы полуночны, бесы утрении, послушайте слова Божия!

Она снимает что-то с шеи и, нагнувшись к воде, водит по ней тем, что сняла с шеи… Путники невольно крестятся.

Наконец, старуха поднимается и, вытянув вперёд руки, тихо, но внятно причитает:

— Дон ты батюшка! Тихий Дон Иванович! Что течёшь ты с заката солнышка ко полудню, ко полуднему граду Ерусалиму, что бегут твои воды со гор горних, со холомов холмленых, со тех ли суходолиев, круты бережечки омываючи, древесные и травесные коренья ломаючи… Ух-ух, водяной дух-дух!.. Омой ты, батюшка, омой ты, Дон Иванович, Донское войско хороброе, оторви ты от рабов Божих, казачушек, ото всего войска хоробраго, оторви всяки болести-хворости от головушек буйных, от очушек ясных, от плечей могутныих, ото всей кровушки казацкие. Во тебя ли, Дон Иванович, я, раба Божия, святой крест макала, молитвы читала, бесов изгоняла… Чур-чур-чур, вы, бесы-дьяволы лукавые, земляные и водяные, ветровые и вихровые, подуманные и погаданные, посланные и наспанные, с водою выпитые, с едою съеденные! Идите вы, бесы, с тихово Дону, идите в поле неведомо, где птицы не поют и звери не воют, где кони не ржут — собаки не лают, где кошка не мяучит, петух не ноет и голосу человескаго слыхом не слыхано…

Восток всё более и более брезжется… Предметы становятся явственнее. Предрассветный ветерок шевелит седыми космами волос, выбившимися из-под колпака старухи, который в виде чулка свесился на сторону.

Дитятко моё… сыночек мой роженый… не нагляделися на тебя глазыньки мои старые, не насытилася тобою душа моя матерняя, дитятко моё, атаманушка… А давно ли, кажись, я тебя на рученьках носила, в зыбочке качала, песни казацкия над тобой певала? Опять уходишь ты от меня — ведёшь своё войско хороброе… О-о-хо-хо! Горюшко моё горючее, житьё моё плакучее…

— Се мати Заруцького, — шепчет один из путников.

— Так, надо полагать, сам Заруцкий в стане? — шепчет другой.

— Та вже, мабуть, сам.

Старуха скрывается за пригорком.

— От баба так баба! Усих чертив перелякала. У матушку й сынок вдався.

— А что — молодец?

— А то ж! Такий головосика, що чертови й хвист одруба. А из себе мов дивчина гарный.

— А Корела?

— Овва! Се таке маленьке, пыкате та кирпате, та усе подряпане й порубане, а як на коневи — то й чертови тёртого хрину пиднесе.

— А нам не лучше ли до коней воротиться?

— Та й вернемось… не забаром и весь стан прокинеться.

И они тихо поползли к своим коням.

Утро наступало быстро. Стрижи