Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 - Даниил Лукич Мордовцев

уже вылетали из своих маленьких нор, чернеющих в круче, словно пули из дул, и с писком спешили на работу — ловить мух, мошек и всякую иную мелюзгу, для которой и крохотный стриж представляется страшным чудовищем. Вылетало и выползало на работу всё живое — летучее, ползучее, красивое и некрасивое… Заговорили кусты, трава, небо, Дон…

Очерчивалась задонская даль — ровная, местами всхолмлённая, окаймлённая песчаными буграми. Тёмная поверхность Дона синела всё больше и больше. Влево выдвигались меловые горы, вскраплённые тёмными пятнами, и вершины их уже золотились, словно маковки церквей. Не заставило себя ждать и чародей-солнышко: золотая кисть его скользила по вершинам гор, по верхушкам деревьев, по распущенным крыльям мартына белобрюхого, тоже вылетевшего на работу, — и всё оживало и преобразовывалось под этой кистью великого художника. И откуда взялись эти краски, тени, красивые изломы линий, живописные очертания? Кто разом просыпал на землю, на леса, на воды эти миллионы звуков, эту нестройную, но глубоко чарующую разноголосицу жизни, счастья, страданий?

— Тю-тю, москалю! Ха-ха-ха!

— Ты что смеёшься?

— Та як же ж не смияться? От москаль! Мов квочка на яйцях, так вин на консви сидит… — Тот всадник, что это говорил, красиво, молодцевато сидел на вороном коне, поглядывая через плечо на товарища. Высокая меховая шапка заломилась набок. Красная верхушка её горела, точно мак. Из-под шапки, словно грива, свешивался чёрный чуб, перекинутый за ухо. Смоляные усы висели книзу. Из-за цветной, расшитой яркими шнурами накидки торчали громадные пистолеты, длинные ножи. Широкие плечи перекрещивались ремнями, на которых болтался целый арсенал всякого оружия. Длинное ратище у самого копья перевито красною лентою «из дивочои косы — на не забудь». Голубые, широкие китайчатые шаровары попачканы дёгтем и прожжены порохом… А лицо доброе, открытое, с весёлыми серыми глазами…

А товарищ его действительно не особенно ловок. Несмотря на богатое польское одеяние, он смотрит каким-то причетником на коне. Длинные руки и длинные ноги как-то не прилажены. Посадка неуклюжая — вся фигура будто сгорбленная. Но лицо умное, задумчивое, сосредоточенное. Чёрные глаза не скользят, не смеются, как глаза первого всадника, а смотрят глубоко…

— И царевич у вас такий же — не вмие издить верхи?

— Нет, царевич на коне, аки орёл.

— Ну, який там орёл…

Казацкий стан уже близко. Ржание лошадей невообразимое. Слышен брязг и лязг оружия, возгласы, перебранка, смех. Возы с поднятыми кверху оглоблями сбиты в кучу. Там и сям торчат казацкие пики, воткнутые в землю. У одних древки красные, у других синие. Одни лошади бегут к Дону, на водопой, другие скачут в гору. То там, то здесь взовьётся в воздухе аркан. Захлёстнутый арканом конь вскидывается на дыбы и снова падает. Крохотные казачата босиком, без шапок бешено кружатся на неосёдланных конях. Иной мчится, стоя на спине лошади и дико гикая. Другой скачет лежа, головой к хвосту коня…

— Бисова дитвора — яка ж то прудка! — одобрительно восклицает запорожец, один из ночных путников.

— И не чёртовы ж дити?

А там седой как лунь старик, на таком же сивом, как сам, коне, бешено мчится за черномазым крохотным казачонком, который, гикая и звонко смеясь, далеко обогнал старика. Запорожец даже об полы руками ударился:

— От чертине! Мабуть, вчора од материной цицьки видняли, а дида свого перегнало!..

Кое-где виднеются женщины с детьми на руках. Другие крошки цепляются за подолы матерей. Это казачки со своим приплодом — будущими головорезами — пришли проведать кто мужа, кто брата, кто батю, кто деда. А заодно и кашу им сварить: вьются дымки костров…

Чем ближе, тем гвалт неизобразимее. В самой гущине снующего и гудящего на все лады и на все голоса человеческие и нечеловеческие табора казацкого, на высоких древках, веют значки и знамёна — то чёрный осьмиконечный крест на красном полотне с кистями, то белый крестище на чёрном поле, то конские хвосты, словно змеи, извиваются над всем этим и отдают чем-то диким, угрожающим…

Ночные путники замечены. В таборе как бы всё притихает. На пике поднимается шапка и снова спускается. В свою очередь, один из ночных путников, одетый по-запорожски, выкидывает на конце своего длинного ратища белый пух ковыль-травы.

Из табора выскакивают два верховых казака и несутся к путникам. Один из них, старший, с поседелою бородою, осаживает коня на всём скаку, бросает в воздух яйцо и стреляет в него из пистолета. Яйцо разлетается вдребезги.

— Пугу! Пугу! — глухо стонет он филином.

— Казак с лугу! — громко отвечает запорожец.

— С чем?

— С листом от коша.

— Добре. Скатертью дорога к нашему кругу.

Путники и казаки сблизились. Младший, длинноусый казак с русою курчавою бородой и курчавою же головой, с удивлением смотрит на путника в польском одеянии. У того тоже на лице изумление и радость…

— Юша! Ты ли это?.. — говорит первый взволнованным голосом.

— Я, Треня.

— Какими путями к нам на Дон попал?

— Божьим изволением.

— А твоя ряса мнишеская?

— У Господа в закладе.

— Кто ж ты ныне — польский пан?

— Милостию Всемогущаго Бога посол государя царевича и великаго князя Димитрия Иоанновича всея Русии.

Треня даже на седле покачнулся.

— Так жив царевич?

— Жив и здравствует.

— Где же он?

— В благополучном месте.

— Господи! Слухом не слыхано, видом не видано… Как же тебя зовут ныне, по изочеству величают?

— Был я Юшка, Юрий, Богданов сын, Отрепьев, когда с тобой в бабки игрывал и четью-петью церковному учился. После стал черноризцем-мнихом, из Юшки-Георгия возродился во ангельский чин, в старца Григория, а ныне паки Юшкою стал, послом государя царевича к славному войску Донскому.

— Ах, Юша, Юша! А мне всё думалось, что ты там в своём Чудове, в келейке своей, всё сидишь над Мефодием Патарийским да над Даниилом Заточником — сидишь, аки пчела любодельна.

Голос его дрожал слезами. Задумчивые глаза Отрепьева тоже искрились влагою и теплотою.

Старые друзья обнялись.

— Вот други-приятели сыскались? — заметил старый казак.

— Гай-гай! Москали як раки в торби — зараз перешепчутся, — подмигнул запорожец.

— С Богом! На майдан, во казацкий круг, — громко сказал старший казак.

— Эч, цилуются мов дивчата — ото вже чудна московська впра…

Скоро все четверо скрылись в таборной толпе.

II. Явление Димитрия

Что за жизнь-раздольице на тихом Дону! Что за волюшка-свободушка в