Тепло родных степей - Рамазан Нурисламович Шайхулов

Стоял погожий летний день. Две сношенницы[20] в ведрах на коромыслах принесли потроха на берег речушки, расположились на каменистом бережке. В сапогах влезли в воду и начали чистить и мыть. Забира долго не могла приноровиться к этой замудренной и неприятной работе и лишь под руководством Кульзагый научилась все делать так же быстро и сноровисто.

– Вот был бы и мой Искандер таким же, как твой Бикбай, я бы большего от него добивалась. А что с моего взять? Ему бы только выпить да погулять. Ему не до меня, не до детей. Сначала пробовала стоять на своем, ну и бил он меня за это. Ну и подумала я, чем быть все время битой, лучше отстать от него, пусть делает что хочет. Уж как-нибудь сама с семьей управлюсь. Спасибо, хоть Бикбай выручает нас. Туго было бы без него. Он понимает, что, как говорят казахи, «родичи и ссорятся, и мирятся, но никогда не расходятся».

– Никогда не думала, что придется заниматься всем этим, – отложив готовые кишки на гладкий камень, заговорила Забира. – Ведь папа готовил меня к другому, пылинки с меня сдувал. Если бы не его арест, то окончила бы учебу в Москве и учила бы грамоте других. Я так мечтала об этом…

– Знаешь что, дорогуша, – подбоченилась Кульзагый. – Ты забудь уже про все это. Чем больше будешь об этом думать, вспоминать свою прошлую сказочную жизнь за теплой пазухой отца, тем труднее будет тебе в дальнейшем. Все это уже в прошлом. Принимай настоящее, сегодняшнее со всеми этими неурядицами, деревенской грязью и неустроенностью, с холодными нужниками во дворах, с дымящими и плохо греющими печами, и будет тебе намного легче. Пойми и прими, что другой жизни у тебя не будет, – распалилась Кульзагый, не первый раз возвращаясь к этому разговору. – Вот я целиком аульская, родилась в юрте, другой жизни, кроме нашей бабской, мелочной, однообразной и нудной работы, и не видела. Хотя мой папа тоже не из последних был, все у нас было до революции. Но потом-то голод, холод, нужду пережили, и я всему научилась и не ропщу – захочешь жить, и не тому научишься и примешь. Потому мне кажется, что сейчас уж совсем и неплохо мы живем. И дай Аллах, чтобы хуже не стало…

И как будто накаркала она. В трудную жизнь семьи внесла свои трагические правки начавшаяся, как гром среди ясного неба, война. Фатхибека, как раз достигшего призывного возраста, мобилизовали в первые же дни, направили в пехотное училище.

Бикбай, как и все, хотел добровольцем уйти на фронт. Но в это время повсюду стали налаживать производства в помощь фронту. В пригороде уральского городка, что недалеко от деревни, где они в то время проживали, наладили работу подсобных цехов завода по производству оружия. Начальник этих цехов, хорошо знавший грамотность Бикбая и его умение найти общий язык с любым человеком, упросил его стать снабженцем и организовал ему бронь.

Забире и Кульзагый тоже пришлось впрячься в эту работу – на заре, покормив детей и оставив их на попечение старших, уходили они на работу в эти цеха. В любую погоду им приходилось идти пешком несколько километров по лесам, весь день впроголодь трудиться и уже в совершенной темноте возвращаться домой. И дома, после всех домашних неотложных дел, времени на сон оставалось совсем мало. Голод, однообразная работа, недосыпание, вечный страх за детей: как они там, голодные, не устроили бы пожар, неумело растапливая печь, не угорели бы – доводили Забиру чуть не до нервных срывов. Выручала все та же неунывающая и практичная Кульзагый. Как-то местные полугородские женщины во время перекура уговорили ее попробовать покурить, мол, успокаивает, чувство голода притупляет, легче становится. Она попробовала. Сначала с непривычки долго кашляла, плевалась, но и вправду – стало легче, и она постепенно втянулась.

Забира же с ужасом смотрела, как Кульзагый наравне со всеми, в компании таких же отчаянных, не раз битых жизнью, рассказывающих с матами через слово разные непристойные истории, с наслаждением курит.

– Как ты можешь брать в рот эту гадость? – возмущалась Забира. – Как мужик, смолишь эти папиросы да вдобавок стала матом ругаться? Разве нам, мусульманкам, можно такое?

– А пахать, как безвольным волам, нам тоже положено? Удел наш, как ты сказала – покорных мусульманских женщин, – кухня, дети и муж. И где все это? Так что приспосабливаться надо к такой жизни. Ведь часть этих женщин через лагеря прошла, посмотри на Глашу, какая она беспардонная, наглая, любого мужика на место поставит. Разговор короткий, через слово мат, но все конкретно и понятно. А ведь она из дворянок, гимназию, говорит, окончила. Но сидела и стала вот такой – лагеря всему научили. И чтобы выжить, нам бы надо у них поучиться.

– Как? Стать такими же, как они?

– Ну не совсем такими. Вот научилась я у них курить и от души выражаться так, как никогда не умела, и легче мне стало. А ты держишь все внутри себя, не умеешь ни возмущаться, ни ругаться, и трудно тебе приходится. Я же вижу, как тебе сейчас тяжело. А знаешь, как тебя между собой наши женщины называют?

– Как?

– «Ентелихенткой» обзывают, да еще с такой издевкой в голосе. Так что давай-ка, Забира, раз нам выпала такая доля, уж не чурайся этой жизни, будь проще. Не держи внутри себя все тяжести, выплескивай наружу! Хочешь, курить научу?

От мысли, что она, как мужики, начнет курить, Забиру воротило. Но с каждым месяцем становилось все труднее и труднее. Ее изящные, длинные и тонкие пальцы, которыми бы только музицировать, огрубели. Теперь она не могла себе и представить, как сядет за ножную швейную машинку «Зингер», купленную по случаю Бикбаем, и начнет шить изящные платья и рубашки, перелицовывать старую одежду. Все, что она кроила и шила, получалось ладным и добротным. И даже приносило небольшую прибыль: сельчанки, прознавшие про ее мастерство, часто обращались к ней и кто за деньги, кто за продукты заказывали шитье.

А сейчас ей под ногти и кожу ладоней забилась несмываемая маслянистая грязь от сортируемых деталей, и как ими кроить и шить? Постепенно режущая уши в первые дни грубая речь работниц стала привычной. И все урезали и урезали рабочие пайки. Оставляя часть положенного пайка детям, Забира ела столько, чтобы только