Тепло родных степей - Рамазан Нурисламович Шайхулов

полных яблонь, груш и других фруктовых деревьев. «Сейчас бы хоть одно яблоко из этого сада, размером с детскую голову, – с тоской подумала Забира. – Семью можно было бы накормить…» А тогда, гуляя по буквально «райскому» саду, где ветви яблонь ломались от груза плодов, где груши, сливы, вишня, грецкие орехи росли и поспевали так, что только и знай собирать урожай, она увидела, как в соседнем саду, чуть касаясь забора, растет слива, вся усеянная сочными плодами. Они так смачно переливались на солнце всеми цветами от темно-фиолетового до красно-бордового, так манили, что ей захотелось именно этих слив. Хотя в их саду, да и дома в вазе, высились горы таких же.

И она, кое-как взобравшись на забор, чуть не падая, царапая руки, с трудом дотянулась до них, сорвала одну… и тут за забором увидела улыбающегося дяденьку. Поймав ее взгляд, он шутливо нахмурил брови и погрозил ей пальцем. У Забиры от стыда чуть не остановилось сердце, и она, не помня как, спрыгнула с забора, больно ударившись коленом об пенек срубленной яблони, стремглав побежала в дом. А вечером этот же дяденька принес им в дом целую корзину этих слив со словами: «Сосед, оказывается, вашей дочери очень нравятся наши сливы. Пусть она наестся ими всласть».

«Так, значит, и мужикам нашим, как и мне тогда, кажется, что чужое слаще, – смешные…» – думала Забира. В ее хмельной голове, созданная ее богатым воображением, проявилась картинка: мужики, как она тогда, взобравшись на забор, тянутся к деревьям, а на них сидят голые женщины с пышными и сладкими грудями, призывно улыбаются и тянут руки к мужикам… Эта картинка вызвала у Забиры истерический смех, и она, остановившись в безлюдном переулке, долго хохотала взахлеб, пока смех не перешел в слезы. И дальше всю дорогу в ее ушах звучали слова из песни отца: «Держись ты светлой стороны, держись ты светлой стороны…»

Закончилась война, пришла долгожданная победа. Все майские дни запомнились Забире сплошными праздниками, хоть и горькими – со слезами, тревожным ожиданием родных и близких, но все равно праздниками. Давно закончилась работа в цеху, а женщины по привычке приходили туда – за эти годы почти породнились, хотели вместе радоваться. Забира и Бикбай все эти годы не переставали ждать вестей от Фатхибека. Особенно переживал Бикбай – Искандер сидел, а вот Фатхибек, может, все-таки жив, вернется… Со временем цех за ненадобностью закрыли, и Бикбай решил заняться привычным делом: нанялись они пасти колхозный скот на дальнем летнем выпасе.

Однажды Бикбай принес из поездки в правление колхоза, вместе с остальной почтой, довольно истрепанный, синеющий множеством штемпелей-перенаправлений конверт. Не дожидаясь вечернего чая, Бикбай раскрыл загадочное письмо и при свете керосиновой лампы стал читать: «Здравствуйте, братья и родные нашего командира роты, лейтенанта Фатхибека Исмагамбетова! Пишет вам старшина роты Урал Аллаяров». Бикбай разволновался, закурил папиросу и непривычно глухим голосом произнес:

– Вот и дождались мы весточки от Фатхибека. Братишка, что с тобой, жив ли ты? Не могу я дальше читать… Прочитай ты, Забира.

Забира отложила готовку ужина, вытерла руки тряпицей, присела рядом: «…пишет вам старшина роты Урал Аллаяров. Мы вместе воевали. Ваш брат был очень умным и смелым командиром и потому, начав службу командиром взвода, быстро заменил погибшего командира роты…»

– Как был, почему был? – задрожала голосом Забира.

Отложила письмо и уставилась на Бикбая, они помолчали.

– Да уж читай дальше, не томи.

«Хоть и молод он был, но разумен. Зря бойцами не рисковал, принимал правильные решения и умно руководил нами, грамотным очень был. Все его уважали за справедливость. Я же любил его, как братишку, я башкир, а ведь мы братья, и это мы поняли в затишьях между боями за долгими разговорами о судьбах наших народов. Вы можете гордиться вашим братишкой – он не прятался за наши спины, потому и погиб…»

Забира от горя, перехватившего дыхание, судорожно смахивая навернувшиеся слезы, замолчала. У низко склонившего над столом голову Бикбая затряслись плечи, он стал неуклюже кулаками растирать слезы и глушить рыдания – за всю совместную жизнь она первый раз видела его плачущим.

Из рассказа Урала выходило, что рота получила приказ охранять мост, через который должен был пройти наш танковый корпус. Успех наступления решала сохранность этого моста, фашисты волна за волной гнали и танки, и пехоту – мост им тоже был нужен целым. Рота Фатхибека попала на острие атаки фашистов. Грамотно защищаясь, они отбили несколько накатов, но силы таяли, заканчивались боеприпасы. В особенно тяжелое положение попал третий взвод: если он не выстоит, то линия обороны развалится, открывая прямой путь к мосту. Командир понял, что взводу нужно дать передышку и возможность выровнять ряды, пополнить боеприпасы. Фатхибек собрал все резервы роты и сам повел их в отвлекающую, фланговую, через лес, в гущу фашистов, в явно смертельную атаку… Третий взвод за это время оправился и выстоял, и мост остался за нашими. Из-за дыма от разрывов и леса они не увидели, что там произошло, но поняли, что все бросившиеся в атаку под командой Фатхибека погибли. Тело его так и не нашли, и потому во всех списках он числится пропавшим без вести…

Дальше Урал писал: «Как только закончился последний бой нашего ротного, наши танки пошли в атаку, смяли фашистов, и рота пошла следом. Место, где погиб Фатхибек, было изрыто как немецкими, так и нашими танками и снарядами, и нам похоронить было уже некого. Ваш адрес я нашел в его вещах, давно хотел написать, да все не удавалось. Но вот в апреле сорок пятого попал в госпиталь и нашел для этого время. Он все время вспоминал о вас, рассказывал историю своего рода. Простите за тяжелую весть, которую я вам написал, но я думаю, это лучше, чем быть в неведении. Гордитесь им, он был настоящим ротным и погиб как настоящий, храбрый воин».

Годы после войны запомнились Забире круговоротом сезонов, связанных с уходом за скотиной. Все душное, зеленое лето Бикбай со старшим сыном Муратом пас коров. Забира с Кульзагый и с подросшими дочерями доила их, молоко перерабатывали в сметану, масло, творог. Доила кобыл для кумыса. Желтой осенью муж перегонял стада для забоя. Костяк стада оставался в колхозе на зимовку, и весной опять с новым приплодом стада паслись на прилежащих лесных пастбищах.

Голод сорок шестого года семья Бикбая перенесла без особых потерь, но труд до изнеможения во время войны, постоянное недоедание дали свои результаты – дети рождались и сразу