Тепло родных степей - Рамазан Нурисламович Шайхулов

Шло время. Прошедшая война, послевоенная неразбериха и разруха, постоянная жизнь в глухих лесах отодвинули на второй план страх быть уличенными в родстве с репрессированным «врагом народа». А уж после смерти Сталина и амнистии десятков тысяч заключенных по пятьдесят восьмой статье свободнее задышала и семья Бикбая. Несмотря на то, что родились еще две дочери – Гульнара и Бибижамал, затем и еще один сын – Дулат, Бикбай приложил все усилия для того, чтобы дать высшее образование старшим детям. Мурат хорошо окончил школу и без труда поступил в Курганский машиностроительный техникум. А дочь Нелю Бикбай уговорил пойти учиться на ветеринара – всегда будет при деле и рядом с родителями, и она поступила в Троицкий ветеринарный институт.

4

В год, когда страна, оправившись от всех послевоенных бед, друг за другом отправляла в космос свои спутники, родился восьмой ребенок. Бикбай же, конечно, желал очередного сына, но родилась девочка, назвали ее Наргизой. Роды были настолько трудными, что врачи еле спасли жизнь роженице. Бикбай, вначале несколько разочаровавшись, отстранился, но затем, когда увидел, какой девочка растет сообразительной, рассудительной и ласковой, полностью принял, полюбил ее и как самую младшенькую очень баловал. Однажды, увидев, как она сооружает себе куклу из початков кукурузы, купил для нее в поездке в Шадринск самую дорогую куклу. Это была ее самая первая в жизни дорогая игрушка и запомнилась на всю жизнь.

Однажды он привел во двор новую лошадь. В это время Наргиза раскачивалась на качелях.

– Доченька, присмотри за лошадкой, пока я чай попью.

– Вот еще, – ответила она серьезно и не повернув головы, – привел во двор какую-то дохлую клячу, вот сам за ней и смотри…

За то, что обо всем у Наргизы есть свое мнение и потому она всех поучает, сестры прозвали ее педагогом.

Но недолго Наргизу баловал и нежил отец. Когда ей было всего лишь пять лет, он заболел и слег – рак пищевода… Вначале долго крепился, превозмогая боли, и все продолжал работать, но уже когда совсем выбился из сил, то, поддавшись уговорам Забиры, поручив все хозяйство четырнадцатилетнему Углану, слег. Долго лежал в больнице, но врачи, видя бесполезность лечения, отправили его домой.

Наргиза по привычке все старалась прилечь возле отца. Ведь он в минуты отдыха любил, когда она, лежа у него под бочком, рассказывала всякие небылицы. Он над ними искренне смеялся, задавал вопросы и радовался богатой фантазии младшенькой. А тут… Отец все так же обнимал ее, но стал совсем невнимательным, все стискивал зубы, часто не слышал самых забавных россказней и все реже смеялся. Мама просила ее не мешать отцу отдыхать, и она, обиженная, уходила, не понимая того, что происходит.

Забира возилась на кухне, привычно не задумываясь о том, что и как делает. Вечерними хлопотами старалась заглушить боль и тревогу, отогнать мысли о предстоящем, совершенно неясном, непонятном будущем. Весь последний месяц ее голову сжимала, не давала покоя и сна лишь одна мысль – как же так, как дальше жить? И когда услышала за спиной хриплый, надрывный голос зовущего к себе мужа, незаметно смахнула навернувшиеся слезы, поправила на голове платок и, стараясь выглядеть как обычно – просто и спокойно, подошла к кровати, присела на край.

Бикбай же, мужественно сдерживая стоны от мучивших его нутро болей – лишь бы не напугать детей, лишь бы не выглядеть слабым и безвольным, – взял ослабшими руками ее ладонь, долго смотрел на нее. Забира же еще раз ужаснулась, увидев, как за короткий срок он совсем высох, похудел, на лице печать измождения от невыносимых мук. Только его глаза, как и прежде, светились, были такими же, как при первой встрече, – манящими, излучающими силу, доброту и обаяние. И он, борясь с приступами невыносимой боли, часто прерываясь, заговорил:

– Забира… я уже не встану… не противься, не возражай. Я же чувствую, что это все… Немного мне осталось… – И замолчал, перевел дыхание, сжал ладони верной жены. – Как тебе будет тяжко, Забира… Ты даже не представляешь, как тебе будет тяжело. Я… Я виноват перед тобой, что так рано ухожу от вас… оставляю тебя один на один со всеми трудностями… Как ты детей поднимешь? – И заскрипел зубами, крепко зажмурил глаза, подавляя приступ боли. – Трудно тебе придется, ой как трудно… Прости меня, держись…

Он закрыл глаза, отвернулся, подтянул одеяло, пряча лицо, чтобы Забира не увидела его беззвучный плач от бессилия и беспомощности.

Забира же, сдерживая подступающие рыдания, отвернулась. Как о многом хотелось поговорить, сказать, спросить, но как… как с живым человеком говорить о том, что будет после того, как его не станет, ведь всегда теплится надежда: а вдруг? Хотя внутри все кипело, хотелось кричать, стенать: «Как, как ты смеешь уходить от нас! Как же мы без тебя! О Аллах, где же справедливость! Ты забрал моего отца, Бикбай спас меня от несправедливого суда, чем он-то виноват перед тобой? За что ты так рано его забираешь?! Как же мы будем без него? Мы же так и не насладились с ним жизнью, друг другом. Все прятались, боялись и все продолжали верить, что вот-вот начнем по-настоящему жить – скоро все дети подрастут, начнут помогать нам и друг другу, и легче всем станет, и тут эта проклятая болезнь! Как же так, где твоя справедливость, о Аллах!» Так она стенала про себя, не смея выдавать свои мысли Бикбаю, смотрела в сторону детей, возящихся в другой половине небольшого лесного дома. Их с ней останется пятеро, самой младшенькой, Наргизе, всего лишь пять. Что же ждет их впереди?

На следующий день с утра уже спокойный, как будто идущий на поправку Бикбай взял в руки будильник, завел его, поставил стрелку на шесть вечера и сказал: «В это время я уйду…» Так и случилось. Под вечер опять подозвал к себе Забиру и чуть слышно стал говорить:

– Привиделись мне сейчас мамка с папой… Я так по ним соскучился… Они мне улыбались, и позади них в какой-то светлой и теплой степи стояли все мои родные… Не смогли мы с тобой вернуться в наши родные степи… Может, тебе самой удастся… – И, прерывисто, с трудом дыша, замолчал, закрыл глаза. Ровно в шесть вечера его не стало…

На похоронах было очень много народа. Совсем не понимая, что происходит, Наргиза плакала, потому что плакали все. Когда папу уносили, ей сказали, что его отвезут в больницу и он скоро вернется. На похороны взяли брата Дулата,