Тепло родных степей - Рамазан Нурисламович Шайхулов

да и на хлеб насущный, под проливными дождями, толком не высыпаясь, съедаемые полчищами слепней, оводов и комаров, редко играя в мальчишеские игры с деревенскими, пасли колхозный скот. Когда пришла пора расчета, жадная до денег бухгалтер колхоза Зара, начислив им зарплату, сама же за них получила деньги и отдала им жалкие гроши – лишь бы не умерли от голода…

Узнав о такой несправедливости, трудившийся все лето Углан схватил свое ружье и бросился в лес, в сторону реки Миасс. Забира, не успев остановить порывистого и горячего сына, с дочкой Гульнарой побежала за ним. Бежали, задыхаясь, ветки берез хлестали по лицам, мокрая от дождя трава намочила носки в галошах, подолы юбок – лишь бы успеть, лишь бы сын не натворил чего. Добежав до реки, они увидели его, мокрого, сидящим уже на другом берегу, перед ним лежало ружье, он взахлеб рыдал.

– Углан, сыночек, пойдем домой, родненький, не надо так убиваться. – Забира, боясь глубины и того, что сын, увидев ее, переходящую к нему через реку, может побежать дальше, стала увещевать его через поток воды. – Успокойся, идем к нам.

– Углан, брат, пойдем домой, мы тебя любим! – плакала и истошно вопила с этого берега его сестренка Гульнара. – Как же мы без тебя?!

Долго, перекрикивая шум реки, они уговаривали Углана. Уже смеркалось, когда продрогший в мокрой одежде сын в сердцах закричал:

– Мама! Почему так рано ушел отец? При нем бы не было такого! Ну почему, почему?! Куда смотрит брат! Сколько она над нами будет издеваться!

Сердце разрывалось у Забиры. Она была готова пойти к строптивой невестке и потребовать всего, что она должна за работу сыновей. Но как можно скандалить в доме родного сына, как можно его ославить на всю округу, ведь у него вся жизнь впереди. И потому она только и нашлась, что прокричать, преодолевая шум реки:

– Углан, родненький мой, ты наш единственный кормилец, простынешь, заболеешь, кто о нас будет заботиться? Ты же за отца остался, не дури, идем домой…

Как-то в один из летних пасмурных дней Забиру вызвали в сельский совет. Вызов ее озадачил и до смерти напугал. Тысячи причин пронеслись в голове у Забиры, привыкшей жить таясь, шарахаясь от начальства, милиционеров, да и любого военного. «Что-то всплыло по поводу отца? Привлекут, арестуют? Вот нет рядом Бикбая, иначе они сейчас же снялись бы с этого места и опять уехали бы куда подальше». Но его нет, и придется явиться, другого выхода нет. Так, перебирая все возможные варианты, один страшнее другого, Забира на дрожащих ногах еле брела через сырой от дождя, без привычной трели птиц, угрюмо молчащий лес.

Еще долго в нерешительности простояла у сельсоветской коновязи с чередой запряженных и оседланных лошадей, что жевали сено, заботливо подброшенное им хозяевами из телег. Затем, обреченно, непривычно сгорбившись, побрела к входу. Только она прошла за калитку ограды сельсовета, как на бешеной скорости, поднимая клубы пыли, к коновязи подъехала пролетка. Запряженный в нее вороной жеребец чуть не сшиб своей мощной грудью коновязь; играя всеми мускулами, нетерпеливо перебирая копытами, всхрапывая, остановился. Лишь сильные руки хозяина – начальника районной милиции – смогли его усмирить. И даже когда бравый капитан милиции привязал его к коновязи, он продолжал сучить копытами, рыхля под ногами дерн.

Все внутри Забиры оборвалось – это он за ней… Эта знаменитая, видавшая виды, латаная-перелатаная, когда-то вся обшитая чистой кожей, украшенная золотистыми заклепками щегольская пролетка принадлежала местному богатею. Реквизированная, то была под началом районного начальства, то под чекистами. Попав под обстрел, со сломанными осями оказалась на свалке, но она была настолько изящной и ходкой, что местные мастера и кузнецы ее возродили, и сейчас на ней раскатывал начальник районной милиции. Появление в простых селениях этой упряжки ничего хорошего не обещало – значит, он приехал разобраться с теми делами, которые местному участковому не по силам.

Вмиг похолодевшая Забира шла к входу, еле передвигая ноги, – неужели прямо сейчас заберет, неужели и с детьми не даст попрощаться? Приезжий, на ходу поправляя съехавшую набок от резвой езды и тряски на проселочных дорогах портупею, заправляя гимнастерку под ремень, строго глянул на Забиру – так ей показалось. Потом, еще раз оглянувшись и цепким взглядом смерив ее с ног до головы, уверенным и твердым шагом прошел в сельсовет.

Дожидаясь своей очереди в сумрачной, душной, прокуренной прихожей с печатными плакатами на стенах, Забира слышала его бодрый и громкий голос. Он шутил, балагурил с работницами конторы, шелестел какими-то бумагами и, как ей показалось, часто выглядывал в тесный коридор с ожидающими приема, как будто хотел убедиться – на месте ли Забира, не сбежала ли. Она же, боясь выдать свой страх и волнение, ни с кем не разговаривала. «Что будет с детьми, если… Как они будут без нее? Их сдадут в детдом?» И, ушедшая в свои невеселые думы, вздрогнула, когда сидящая за ней женщина толкнула в бок: твоя очередь.

Ни жива ни мертва прошла Забира к двери кабинета председателя, но капитан на нее и не посмотрел. Это ее ничуть не успокоило. Вот окажется она в кабинете, он зайдет следом за ней и арестует – чтобы не при всех. Ей казалось, что вот, когда она повернулась к нему спиной, он буравит ее глазами, полными ненависти к врагам народа. Войдя в кабинет председателя, она неосознанно отошла от двери, как бы освобождая дорогу для милиционера. Но председатель, Семен Иванович, – однорукий с войны, с обожженным лицом, в полувоенном заношенном френче с орденом Великой Отечественной войны, взглянул на входящую Забиру без обличающей суровости. В его глазах, до того равнодушных, блеснуло любопытство.

– Проходите, Зоя, присаживайтесь… – Он откинулся назад, прищурился, ухмыльнулся и, вводя Забиру в еще больший страх ожидания, помолчал. – Так вот, оказывается, какого полета вы птицы, а! Думал я, размышлял, допытывался у твоего покойного мужа Петра Ивановича, – так его называли все местные, – почему при такой образованности вы по лесам, по выселкам прячетесь. Сколько я звал его на работу по его грамотности, а он ни в какую, говорит, люблю я дикий лес, самостоятельность свою люблю. Не верил я ему. Что-то он темнил…

«Специально тянет время, – в тревоге ожидая появления в кабинете капитана, думала Забира. – Ждет, когда, подготовив нужные бумаги, завалится начальник милиции».

А председатель, еще раз озорно глянув на нее, стал копаться в бумагах. Забира сидела, едва дыша. Вот сейчас он найдет и прочитает предписание о необходимости явки ее в соответствующие органы,