Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 - Даниил Лукич Мордовцев

И музыка играет неустанно. С музыкантов пот катится, а духовые инструменты гудят и завывают.

У Марины голова кружится, как ни привыкла она к подобным пирам; но тут в воздухе что-то особенное, одуряющее…

— И Кир, царь Персидский, и Ромул, Римский, были пастухами… А какие великие государства заложили… А я — царской крови, я «прирожовый державца», — говорит кто-то около Марины.

Это говорит он — с непонятными глазами!..

— Он истинный царевич! — слышится возглас.

Марина опять вздрагивает… Он — рядом с нею, а потом он будет высоко на троне… Куда же исчезли видения детства?

— Москва — народ грубый, варварский, пане… А этот знает и историю и риторику. Он должен быть царский сын, пане, долетает до слуха Марины смешанный говор.

А Урсула щебечет с кем-то. Ей весело. И татко весел. Только ей, Марине, невесело — ей что-то страшно… Как душно кругом! Жарко, словно там, под экваториальным солнцем, под одинокой пальмой…

— Вы достигнете благих целей, ваше царское высочество, если отдадите себя могущественному покровительству святого отца, — ласкающим голосом говорит ксёндз Помасский.

— Я буду просить покровительства святого отца, — отвечает таинственный юноша.

— Я бы советовал вашему высочеству прежде всего написать нунцию Рангони, выяснить ему ваше положение, ваши надежды и дальнейшие намерения, — продолжает ласкающий голос отца Помасского.

— Я напишу…

— По благословению его святейшества вся Польша пойдёт за вашим высочеством.

— Идём! Все идём! — ревёт собрание.

Обед подходит к концу. Говор становится смешанным, неясным… Дамы удаляются на другую половину.

Выходит и Марина. Она шатается.

— Поддержи меня… мне дурно… я упаду, — шепчет она сестре.

Испуганная Урсула ведёт её в спальную.

— Московия… Сибирь… Азия…

— Что с тобой, Марина? Ты что-то шепчешь… Ты больна? Езус-Мария!

Дойдя до гипсового, обвитого плющом большого распятия, Марина крыжом упала перед ним и заплакала.

V. На охоте

В Самборе шли пиры за пирами. Со всех сторон съезжалась шляхта, чтобы посмотреть на московское чудо и попировать. Как волны от брошенного в воду камня, расходились слухи от Самбора, и чем дальше проникал слух, тем фантастичнее становился он, тем таинственнее и привлекательнее делался образ того, около которого носились эти облака слухов, легенд, предположений и загадываний в далёкое будущее.

Когда он ещё был ребёнком, то его переводили из монастыря в монастырь, чтобы скрыть от Годунова. Всю Московию прошёл он, до Сибири дошёл; но и там искали его шпионы Бориса. Он ушёл к лопарям, оттуда на Ледовитый океан. Норвежские китоловы взяли его на льдинах северного моря… Из Швеции пробрался он к ливонским рыцарям, а оттуда с рыцарем Корелою пошёл на Дон… Он отлично ездит на коне, превосходно владеет оружием, убивает ласточку на лету! Он не схизматик, а католик — принял католичество в Риме!.. Там его видели пилигримы, во власянице и в веригах. Он молился и плакал о своей холодной Московии, которую Бог покарал за схизму — посадил на московский престол татарина[220], казанского мурзу… Царевич дал обет святому отцу вывести из Московии проклятую схизму и насадить католичество… Он сольёт всю Московию и Сибирь с Польшею, как слилась с нею Литва, и тогда Польша раскинется от Одера и Вислы до Китая, до Ледовитого и Тихого океана… Оттуда польские удальцы переплывут в Америку — и золотая польская речь зазвучит на развалинах царства Монтесумы[221], и останутся только два великих народа в мире — поляки и французы…

После одного из самых роскошных пиров Мнишек, провозгласив тост за здоровье московского царевича и за предстоящую дружескую связь Польши с Москвою, объявил гостям, что остальную часть дня они должны посвятить охоте и показать дорогому московскому гостю всю прелесть польского полкванья.

И мужчины и дамы приняли это известие с восторгом. Охота сама по себе — наслаждение для благородных сердец, а охота в присутствии постороннего наблюдателя — да при том не простого, а птицы самого высокого полёта, — это уж акт национального торжества.

Вскоре было всё готово к выступлению — и выступление началось. Рога трубят что-то необычайное, дворовые охотники давно на своих местах. Лошади ржут от нетерпения. Собаки прыгают и визжат от радости.

А что за прелесть эти пани и панны на красивых выхоленных конях! Всё блестит золотом и серебром. Солнце играет на гладко полированном оружии, на серебряных уздечках, на рыцарских шпорах, на дамских ожерельях, на собачьих ошейниках…

Тут и сам Мнишек во главе поезда. На седле он кажется много выше, величественнее. Тут и Урсула и Марина. Последняя смотрит оживлённее: сквозь матовую белизну щёк просвечивает нечто вроде румянца, такого нежного, едва уловимого глазом, но тем ещё более чарующего; глаза её кажутся ещё чернее, ещё больше… Да и как им не быть больше? Они, кажется, начинают прозревать ту тёмную бездну, из которой смотрели на неё другие глаза с непонятною для неё думою… Теперь она, кажется, что-то уловила там, в бездне: что-то блеснуло оттуда, словно из другого мира, и освещает путь в этот далёкий, неведомый мир… Вместо пальмы там стоит одинокая сосна, вместо экваториального солнца — ледяное море; даже небо какое-то ледяное. Да что за дело до этого ледяного моря, когда внутри её души что-то теплится?..

— Посмотри, Марыню, как он странно сидит на коне, — шепчет шаловливая Урсула. — Точно истукан на троне.

Марина смотрит и ничего не видит странного. Он сидит спокойно, ровно, твердо, не вертляво, как пан Стадницкий, не закручивает своих усов, как пан Тарло, не рисуется, как пан Домарацкий…

— А какой татко смешной! Точно сам пан круль, — болтает неугомонная Урсула.

Марина смотрит в сторону отца и улыбается. Тот торжественно шлёт ей поцелуй по воздуху и, словно бес, вертится около царевича.

Под царевичем белый конь выступает грузно, солидно, выгибая свою лебединую шею. Сам Димитрий смотрит молодым шляхтичем: модный портной с головы до ног превратил его в поляка и только маленькой шапочке придал что-то неуловимое, что-то такое, что напоминало корону.

— Знаешь, Марина, кого он теперь напоминает? — говорит Урсула. — Помнишь московский герб, что нам татко показывал?

— Помню.

— Помнишь — там в середине герба кто-то скачет на белом коне и копьём бьёт в пасть страшнаго змея с ногами.

— Да, это, отец говорит, Георгий-победоносец, он поражает дракона, чтобы спасти царскую дочь.

И, сказав это, Марина покраснела. Урсула