Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

на глазах всего полка, казацкой старшины и мальчишек. Ловчей был Хорунжий, а сильнее и выносливее – кузнец. Ахнул казачий полк, захватило у всех дух. Кузьма еще и хитрей оказался, кроме всего прочего. Закружил он соперника, поставил спиной к раскаленной яме, метнулся вперед в дерзком выпаде. Хорунжий поймал бы на этом выпаде противника, заколол бы его за миг. Но для этого под ногами должна была быть земля. А Хорунжий отскочил, оступился и полетел в огненную пропасть. Эх, воитель-воитель! Кызылбаши ходили на тебя войском! Турки посылали по сорок тысяч! Ляхи токмо в засаду по семь полков ставили! И никто не мог победить Хорунжего! А кузнец свалил, бросил в огненную яму! Вот он летит, грудь колесом выгнул, но саблю из руки не выпускает. Вот уже скрылся в пламени, лишь ноги видны. А сапоги-то какие сгорят добротные!

Старик-башкирин поймал падающего Хорунжего за ногу, выдернул из огня, отбросил в сторону, как труп. Сильным и ловким башкирский кузнец оказался. Вот так же он, наверно, всю жизнь тяжелые крицы клещами из ямы метал… Снова вскочил разъяренный, с обгоревшими бровями воитель. Но Илья Коровин и Василь Скворцов ему руки заломили. Тимофей Смеющев плеснул в лицо водой. Казацкая старшина заставила Хорунжего помириться с кузнецом. А старика-башкирца и его сыновей помиловали, отпустили без вреда. Кузьма крицу обмял басурманину. Подарил бабаю два топора, саблю булатную, туесок соли. У башкирца слезы на глазах. Хороший, добрый урус! Защитил старика, с витязем злым бился. А крицу обмял, будто заправский кузнец! Сними с его пояса саблю – и будет кузнецом! Умилялся башкирец, кланялся Кузьме. Герасим Добряк тогда еще бросался с клинком, дабы прикончить выломов.

– Казнить Кузьму! Казнить басурманина! – бушевал он.

Кузнеца Кузьму не казнишь, за ним сила огромная. Он в казачьей старшине. По слухам, богаче бородач и Телегиных, и Коровиных, и Меркульевых. Многие зависят от него. Да и не обойтись без кузнеца любому дыму. Но почему он заступился за оборванца-башкирина? Ха-ха! Кузнец за кузнеца! Но не токмо на кузнецах держится мир!

И попался на праведную расправу башкирин Герасиму Добряку. Злобой вскипел он, хотел отомстить за унижение истинного казачества, за обиду горькую Хорунжего.

– Дайте мне голову энтого басурманина! – сказал Добряк.

Но казаки пришли в смятение.

– Неможно, атаман, казнить башкирца.

– Не кузнец Кузьма помиловал его, а казацкая старшина.

– И Хорунжий не возражал!

– Ты, Герасим, и тогда один лез с клинком на башкирина.

– А Василь Скворцов в морду тебе за энто уже сунул! И потерял ты два зуба.

– Не брешите! Один зуб Герасиму тогдась Тимофей Смеющев выбил.

– И к полку в споре обращались есаулы.

– Полк тож порешил не вредить бабаю.

– По сущности, был круг казацкий!

– Пошто, атаман, супротив круга прешь?

Добряк в гневе кинулся с клинком на башкирина. Но казаки встали грудью. Означало сие, что атаман плох. Означало сие, что атаман снят. Но слова такого никто не произнес. Герасим схитрил:

– Шуткую я, казаки! Пытал ваши души! Башкирина неможно убивать, он же из огня выдернул Хорунжего!

Но левый глаз у Добряка сузило, подергивало. Лицо посерело. Руки суетились. Ермошка заметил, как звереет Герасим на казацкий полк. И о позоре атамана мальчишка уже пронюхал. Как всякий хитрец и обманщик, он подошел к неудачливому предводителю небрежно…

– Указ к тебе, Герасим. Хорунжий приезжал утреча. Гневался на тебя. Де, кто ему позволил уходить в набег? Мол, я шкуру живьем сыму с энтого безмозглого козла! Главное, мол, руду натаскать к лодкам! Ей-богу! Так и сказал: «Повели от мово имени полку за рудой сбегать дважды! Каждому казаку по две глыбы принести». Саблей Хорунжий грозился. «Отрублю, – говорит, – Добряку за неисполнение повеления его дурацкую кочерыжку! Приставлю, – обещал, – башку верблюда! И в яму, – кричал, – брошу огненную, где башкирцы выпекают железо кричное!»

Врал Ермошка безбожно. Ни один атаман не осмелится в мирное время заставить казаков таскать задарма руду. Выдумывал парнишка, потому как невмоготу было работать. С ног валились его одногодки, сотоварищи. В глазах у них темнело. И руки, и колени, и животы ободраны. Саднят измученные тела. А казаки-богатыри, лихие молодцы разлягутся сейчас в ковылях, кашу похлебают горячую, байки заведут извечные про девок и баб.

– Казаки! Слухай меня, казаки! – закричал Герасим. – Повелел вам Хорунжий руду таскать к реке с Магнит-горы. Каждый обязан по четыре больших камня принести. Исполняйте указ. Я буду следить с нагайкой.

– По два камня! – пытался поправить атамана Ермошка.

Испугался он, коленки заподрагивали. Ежли по два камня приволокут казаки, возникнет громада. На сорока лодках не увезти. А по четыре глыбы – энто запас на два-три года. Да, приходи три года на лодках, бери руду без труда.

– По два камня! – теребил повелителя Ермошка.

– Пшел вон, щенок! – отбросил его пинком Герасим.

– Ах, так! Промеж проч, Добряк, я вру! Не было у нас утреча Хорунжего. Не повелевал он казакам таскать руду!

– Пшел вон, говорю! – рассвирепел Герасим. – Голову сверну! Эй, казаки, тащи по пять камней!

Казаки заворчали недовольно, но работать пошли. В полках порядок суров. Надо крепость возвести за ночь – возведут! Треба подкоп вырыть – выкопают! Реку загородить порешат – встанет река. А по пять камней и дурак принесет!

Ермошка отошел к своей мальчишеской ватаге. Все они стояли тесным кругом, забыв о недавней драке. Митяй Обжора даже положил руку на плечо Бориски. Они слышали разговор Ермошки с Герасимом. Не поверилось им, что можно так легко обмануть Добряка.

– Да, Ермошка! Тебя треба качнуть! – восхищался Вошка Белоносов.

– Тише! Услышат! – остерегал Тереха.

– Расскажи, как ты его надул? – просил Гунайка.

– Герасим-то тупой, как пим!

– Выпорет Хорунжий тебя, Ермоха! – хохотнул Бугаенок.

– Не выпорет! – начал рассуждать Ермошка. – Во-первых, я ж сознался сразу, что пошутковал! Все слышали. Я ж кричал громко нарочно: «Не было у нас утреча Хорунжего! Не повелевал он казакам таскать руду!» Все слышали? Все! А во-вторых, вспомните наказ старшины! Илья Коровин бачил: «Хучь бога, хучь черта берите в помощники! А руду заготовьте за четыре дня! На все тридцать-сорок лодок!» А ко мне ночью черт приходил. Клянусь, робята! Истинный крест!

– Какой он, как выглядит?

– Расскажи, Ермоха!

– Ежли по золотому дадите, поведаю.

– Дадим дома, сейчас тути нема…

– Ударьте по рукам клятвенно.

– Ударим, поклянемся!

– Тогдась слухайте. Есть у меня камушек заколдованный. Черный, округлый. А на нем белый крестик. Вот он, гляньте!

– И взаправду крестик. Как нарисован.

– Нет энто белая прожилка крестом…

– Где ты его взял?

– У знахарки купил. Я у ней ворону Куму купил. И камушек этот.

– А в чем колдовство камушка?

– А в том… потрешь его ладошками на ночь и пошепчешь: «Белый – нечет, черненький – чет. Иди ко мне, черт!» И спать ложись спокойно. Ночью явится черт, надоумит, как разбогатеть али схитрить, изладить что-нибудь премудрое. Вот, значится, я и потер камушек ладошками вечером вчера. И черт явился. Поклонился рогатый, сел со мной рядом. У него шерсть собачья.