Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

бросил знахарке. А Кума к вечеру вернулась. Не подумала она даже лететь к Магнит-горе. Просто слетала в лесок, поклевала червей. В станице она села на плечо Дуняше и сказала, кланяясь:

– Здравствуй! Ермошка – дурак!

– Конечно, он дурак! – согласилась Дуня. – Дурак, бо любит Олеську, а не меня.

– Дурак! Дурак! – подтвердила ворона.

– А ты бы, Кума, унесла ему мое послание? – спросила Дуня.

Ворона голову вжала, крутнула клювом, закивала.

– Спасибо, что согласилась! Побежали ко мне! А я напишу письмецо! А что это у тебя за писулька на ноге? «Гусляр – царский дозорщик, куйте в колодки». Кому это нужно? Опять дыба, пытки! Сию цидульку мы выбросим! Правильно, Кума?

– Правильно! – прокаркала ворона, покосившись на писульку Меркульева.

Дуняша написала Ермошке письмо, привязала его к ноге птицы.

– Лети, Кума! Ты куда, куда? Лети к Магнит-горе!

– Меркульев – дурак! – крикнула картавая и бодро замахала крыльями.

– Кто, кто это сказал? – вышел атаман на крыльцо.

– Тебе почудилось, отец, – ответила Дуня, провожая взглядом ворону.

Так и получил Ермошка писульку от Дуни, а упреждение и указ атамана о дозорщике сгорел в печке. Вот как может навредить любовь воинскому и государственному делу! Не доверяйте, атаманы, воронам важные послания!

Ермошка кормил Куму крошками пресной лепешки. Удивительная птица, слова на лету хватает. Жаль, что часто говорит без всякого смысла. Но опять же, к примеру, пьяный Устин Усатый бормочет тож всегда без какого-либо смысла. И к месту у него, и не к месту: пей мочу кобыл! А Балда и трезвый глупее энтой вороны…

Бориска закинул руки за голову.

– Мне кажется, что я – бог! Мабуть, я и создал мир! И присел я на камень сей. Присел, дабы полюбоваться сиим творением!

– Бог залез на скалу и разулся. Сушит портянки. А под глазом у создателя синяк. Митька Обжора врезал кулаком в драке по божеской харе.

– Господи, что это? – вскрикнул Бориска.

– Портянка твоя полетела в рай! – завеселился Ермошка.

Оказывается, Бориска нечаянно толкнул ногой ворону, которая прыгала на площадке, теребила клювом портянку. И сбросил он со скалы и птицу, и тряпицу! Кума кружнула и сразу села на каменную перегородку. А портянка парила, колыхалась, поднималась все выше и выше. Вот озарился обрывок старого полотенца солнышком, скрылся за облаком.

– Прощай, любимая портянка! – помахал Ермошка рукой.

– Кума, слетай за портянкой, тогда поверю в твою разумность! Клянусь! – посмотрел на ворону Бориска.

– Бориска – дурак! – рокотнула птица.

– Сама ты дура! – отвернулся от нее Бориска.

– Гусляр – царский дозорщик! – подпрыгнула ворона к Ермошке.

– Как же он могет быть дозорщиком, ежли он слепой? А? Ну вот, и ответить тебе нечего! Глупая ты ворона!

– Ермошка – дурак!

– У тебя все дураки! Не мешай нам!

– А ты заметил, Ермош? Птицы с этой скалы взлетали всегда, не взмахивая крыльями.

– Я заметил. И помышляю об энтом. Ежли изладить из прутьев краснотала крылья и обтянуть их турецким шелком? А?

– Страшно! Я бы не осмелился прыгнуть с такой высоты!

– А я бы бросился! Бросился бы и полетел! Я излажу такие крылья. Я взлечу. И взлечу высоко. Выше облаков! И увижу я сразу весь мир! И увижу, где больше правды! Увижу, где лежит много золота и богатства! И приведу я туда весь народ!

– Золото есаулы увезли прятать. Закопают его, и не увидишь с высоты!

– Ты думаешь, Борисей, есаулы ушли на схорон утайной казны?

– Думаю, догадываюсь.

– Я тож так предполагаю.

– А вон белеются паруса.

– Значит, золото на реке Гумбейке утаили.

– А мож на Янгельке?

– Могли и на Янгельке.

– А что ты камушек колдовской, Ермошка, в ладонях трешь? Появится твой черт? – улыбнулся Бориска.

Внизу загремел сорвавшийся с высоты кусок скалы. Бориска натянул сапоги. Ермошка глянул за край площадки и обомлел. Посмотрел вниз и подобравшийся на четвереньках Бориска. На площадку черной скалы карабкался проворно по восточной стороне слепой гусляр. Его лицо было видно отчетливо. Царский дозорщик не предполагал, что на вершине скалы сидят Бориска и Ермошка. Он вертел головой, как дятел на дереве. Не торопился, искал уступы и расщелины поудобнее, понадежнее. Гусляр всматривался внимательно в каждую зацепку серыми холодными глазами.

– Зачем он сюда лезет? И почему он вдруг не слепой? Куда делись его бельма? – шепотом спросил Бориска.

– У него за поясом пистоль.

– И кинжал. Давай спустимся с обратного края, убежим.

– Не успеем, Бориска. Лучше пока затаимся. Он ведь выползет по другую сторону каменной перегородки. Мож, к нам враг не полезет?

– Страшно.

– И мне боязно.

Мальчишки нашли в самом низу перегородки две дыры, залегли, стали ждать. Пистоли приготовили к бою. Вот уже показались руки гусляра. Он уцепился сильными руками за кромку, подтянулся и вылез на площадку. Ручища длинные, до колен. Нос ястребиный, брови сросшиеся. Человечина преогромная. А всегда вроде казался таким жалким.

Гусляр был доволен, отдышался, заговорил сам с собой вслух:

– Ха-ха! Так я и думал! Двенадцать бочек золота и двадцать серебра спрячут на Гумбейке. А золотой кувшин с драгоценными каменьями на Янгельке. Ах, могутный Илья Коровин! Ах, отважный Тимофей Смеющев! Ах, премудрый ты мой Меркульев! Разве вам всем по плечу борьба с дьяком сыскного приказа Платоном Грибовым? Казаки, казачишки! Бочки две золотишка вы, чай, награбили в Московии при смуте? Надобно возвернуть, что не вам принадлежит. И все остальное у вас воровства, набегов, грабежей! И все добро мы у вас возьмем скоро. А вас казним, злодеи! И будет слава вечная мне и сестре моей Зоиде. И дворянством нас одарит царь. И будет завидовать мне сам дьяк грозного московского сыска Артамонов!

Ермошка стал шептать на ухо Бориске:

– Спускайся вниз по чертову сходу. Быстро! Не теряй времени, балбес! Передай есаулам все, что слышал, и дозорщик полезет сюда, я буду отстреливаться. Оставь мне свой пистоль. Не медли, дурень. Двоем неможно нам умирать. Погубим казачий Яик!

Бориска сопротивлялся, но Ермошка начал его сталкивать с обрыва. Пришлось ему спускаться, оставив товарища на верную смерть. А мож, дозорщик и не заглянул бы за каменную перегородку? Ушел бы обратно по своему пути вниз. Но на выщербленный скальный гребень села знахаркина ворона. Она покрутила головой, глянула на Платона Грибова и отчетливо, по-человечески произнесла:

– Гусляр – царский дозорщик!

– Что ты каркнула? – еле опомнился Платон.

– Здравствуй!

– Ну, здра-здравствуй! Сядь ко мне на плечо!

– Дурак! – ответила ворона на приглашение.

– Не садись! Он тебе голову оторвет! – старался объяснить Ермошка опасность, жестикулируя пальцами.

– Ермошка – дурак! – разговорилась ворона.

– А где он, где твой Ермошка? – ласково спросил гусляр.

Ворона слетела с перегородки, села Ермошке на плечо.

– Никогда не думал, что придет ко мне смерть от этой дурацкой птицы, – вздохнул Ермошка, готовя пистоли к стрельбе.

Стало ясно: вражина сейчас полезет через перегородку. Надо же ему посмотреть, куда упорхнула Кума. Ах, ворона, ворона! Как дружно жили мы с тобой! Убил бы тебя, да не за что! Глупа ты, как малый ребенок. Как моя пленная ордынка Глашка! Она знает столько же русских слов, сколько ты, ворона. И зачем ты