Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

— Вот что куры!

— А вот те ворон! — отвечал тем же Обжорный ряд.

И ряды вцепились друг другу в волосы, благо у каждого на голове был их целый бор дремучий. Насилу водой разлили горячих философов...

— Ишь куры!..

— То-то ворон! — бормотали они, встряхиваясь.

— А как пришли это к ему немцы в Коломенское — встречать, — снова завладел общим вниманием офеня.

— Каки немцы? — приводя в порядок свой дремучий бор, спросил Охотный ряд.

— А здешни, что у Бориса-то служили.

— Это после-то нашей трёпки, как мы у голландца Гнюса тешились.

— Ну? — перебил его купчина с серьгой.

— Ну, так вот и пришли немцы с повинной, — продолжал офеня. — Прости нас, говорят, царь и великий князь — Димитрий Иванович — всея Русии, не прогневайся, что мы Борису Годунову служили и супротив-де тебя шли. Мы-де шли по закону, по крестному целованию. А как ноне-де Годуновых не стало, так мы тебе крест целуем — рады-де служить и прямить тебе.

— То-то... Крест... Это после того, значит, как мы немца Гнюса в медовой бочке кстили, — объяснял Охотный ряд.

— А ты помолчи, парень, — останавливал его купчина.

— А ты что?

— Да что? Ты-то что к ему в рот с ногами лезешь.

В толпе послышался смех. Но охотный ряд не осмелился бить купчину, а только огрызнулся:

— Ноги в рот — ишь выдумал, бес... Точно у меня не язык, а ноги... Ишь, чёрт старый...

— Ну, и пришли немцы, говоришь? Служить-де и прямить хотим? — наводил купчина офеню на прерванный рассказ о немцах.

— Точно, служить, чу, и прямить хотим. А он им говорит: «Добре, говорит, немцы! Вы верно служили Борису и под Кромами не сдались — ушли к Борису. А теперь-де Бориса нет, и вы пришли ко мне с повинной — и за то-де я вас жалую». Да опосля того и пытает у старшего немца: «Кто-де у вас держал стяг под Добрыничами?» — «Я-де, — говорит, — царь-осударь, держал стяг под Добрыничами»? — это немчин-то отвечает да и вышел из ряду. А Димитрий Иванович всея Русии положил эдак ему руку на голову да и говорит: «Памятен-де мне твой стяг, немец. Вы, немцы, мало-мало тогда не пымали меня, да мой конь унёс. А досталось бедному коню, — говорит, — он-де и ноне болен. А что, — говорит, — немцы, вы тогда убили бы меня, коли б пымали?» — «Это точно, что убили б», — говорят. А он-то смеётся: «У Бога, — говорит, — в книге не то обо мне написано».

— А что ж там написано? — полюбопытствовал Охотный ряд.

— А то, что ты дурень, — отвечает Обжорный ряд.

Трах-тарарах! В зубы! По-московски — и пошла писать.

— Едет! Едет! — прошёл могучий говор по толпе, и толпа колыхнулась, как море, толкнувшись о гранитную гору.

Задвигалось, ходенём заходило живое море голов человеческих — московских голов, хоть и расходиться было негде: упади с неба яблоко — так бы и осталось на головах или на плечах, как вон тот малец в красной рубашонке и с курчавой, льняной головёнкой, пробирающийся по плечам толпы к гиганту тятьке — к саженным плечам из Охотного ряда.

— Тятька... Тятька! — лепечет ребёнок, которому хотя всего два года, но размерами он уже напоминает гиганта тятьку и приводит в изумление всю Москву: у какой-де такой бабищи московки мог найтись такой животище, чтобы выносить в нём и родить такого телёнка! Тятька-тятька!

— Иди, иди! У! Подлец! — отвечает нежный родитель.

Заколыхались человеческими головами и кремлёвские стены, и ограды церковные, и заборы, и крыши, и карнизы с куполами на церквах — заколыхались, заходили, словно бы они могли сами ходить и колыхаться.

— Ишь, заколыхалось всё... Земля ходит, братцы, стены у Кремля ворохаются... Ишь, сила какая! — удивляется кто-то.

Словно хвостатое и крылатое чудовище двигается по Заречью, отливая на солнце всеми цветами и красками, какие только есть на земле. Впереди идут польские роты. На оружии и латах и шлемах бешено играет солнце, московское солнце, словно удивляясь своему собственному блеску. Да и вычищено же это польское оружие, эти латы — ведь впереди сколько ему предстояло работы, этому оружию, сколько оно должно было иззубриться, кровью позапачкаться, слезами проржаветь! Чисто оно теперь — не работало ещё. И колючие копья блестят, остриями обращённые к небу, — после они обратятся к земле, к людям, в груди и сердца московские. Польские трубачи и барабанщики бьют валками в барабаны и в трубы трубят так радостно, возбудительно, что и рубить и любить хочется... Тут пан Борша с молодецки закрученными усами, тут и пан Неборский в блестящих «вельких бутах», шитых в самом Кракове, тут и пан Бялоскурский, с дорогой карабелей при боку — сколько изящества и грации среди московской мешковатости, в виду московского зипуна и кики! А какая рыцарская величавость у пана Непомука, рассказывавшего о двух заенцах! Сколько благородной гордости в осанке пана Кубло, которого мы видели в Кракове в женских котах! Ох, ты, милая, показная Польша! А вон за польскими ротами мешковато, грузно, аляповато, но стойко колотят московскую землю огромными сапожищами угрюмые московские стрельцы в длиннополых, словно дьячковские полукафтанья, но красных зипунах. Широкие бороды, широкие плечи, широкие затылки — нескладно кроены, да крепко сшиты: так и видно, что топором, а не резцом работала над ними матушка-природа, и только под топором эти воловьи шеи и подадутся. За стрельцами медленно двигаются царские каптаны-колымаги, везомые каждая шестерней отборных коней, воспитанных на царских «кобыличьих конюшнях»: это не кареты, а какие-то ковчеги, изукрашенные золотом, изнавешенные золотными покровами. От Рюрика все князья и цари российские могли бы поместиться в этих ковчегах... А сколько дворян на конях, боярских детей, блистающих своими азиатского пошиба и цвета кафтанами с шитыми золотом ожерельями, на которых, словно на ризе Иверской Богоматери, золото, камни и жемчуг очи слепят, нервы раздражают... А эта московская музыка — накры и бубны: захлёбываются — и гудут и визжат до того неистово торжественно, что не у московского человека, а у немца, особенно голландского, голова закружиться может... А за музыкантами опять московские воинские люди