Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

прискорбно, что грубы вы, аки невегласи, и нет в вас любви. Доколе вы будете заводить смуты и которы, доколе не престанете делать лихо и беды земле своей? Она и без того лихолетствует. Что же! Хотите вы довести её до конечного разодрания, аки ризу ветхую? Помяните изменников Годуновых — вспомните, как извели они измором опальным, ссылками и лютыми казнями знатные роды в земле нашей и неправедно, аки воры, похитили престол царский. Какую кару земля понесла! Мало она стонала! Не все слёзы выплакала! Чтобы отереть слёзы русского народа меня сохранил Бог, для вас же. Он избавил меня от смертоносных казней, а вы же, несчастные, ищете погубить меня, спрашиваю я вас? Вы говорите — я не истинный Димитрий... Так обличите меня, и тогда вы вольны лишить меня жизни. Мать моя и эти бояре свидетели — они знают, кто я.

Он указал на Нагих, на Мстиславского, на Шуйского. Невинные глаза последнего говорили: «Я чист, как младенец. Я сам похоронил в Угличе вместо тебя поповича».

Многие из стрельцов плакали. Эти грубые пальцы, словно обрубки, эти кулаки, словно гири, поднимались к глазам и утирали слёзы, может быть, в первый раз в жизни. Ух, легче голову с плеч, чем плакать стрельцу! Ишь, проклятые слёзы!

А рыженький паренёк продолжал:

— Ах, стрельцы, стрельцы! И как могло учиниться такое великое дело, чтобы кто ни на есть, не будучи истинным царём, обовладел таковым могущественным государством без воли народа? Сам Бог не допустил бы до этого. Я жизнь свою поставлял в опасность не для корысти ради, не ради высокости своей, а чтобы избавить народ мой любезный, упавший в нищету и неволю от руки изменников. Перст Божий призвал меня к сему великому деланию. Его всемогущая десница помогла мне овладеть тем, что мне принадлежит по праву моему, по роду отцов моих. Я вас спрашиваю: «Почто вы умышляете на меня! Говорите прямо! Говорите мне безо всякого страху: за что вы меня не любите? Что я вам сделал?»

Глубокая, горькая искренность звучала в голосе. Стрельцы рыдали как дети: грубые, жёсткие, бородатые, суровые, но горько плачущие лица представляли умилительную картину. Одного Шуйского злоба заставила побелеть и позеленеть.

Плачущие бородачи снова повалились на землю.

— Царь-государь, смилуйся! — вопили они. — Мы ничего не ведаем. Покажи нам тех, что нас перед тобой оговаривают!

— Покажи им, — обратился он к Басманову.

По знаку Басманова, алебардщики вывели семерых стрельцов, повинившихся в измене.

— Вот они — смотрите! — сказал Димитрий. — Они повинились в вине и показывают, что вы все зло мыслите на вашего государя.

Сказав это, он быстро ушёл во дворец, бормоча в волнении:

— Я не могу... У меня сердце есть... Мне жаль их...

За минуту плакавшие, стрельцы заревели, как звери, и кинулись на виновных, кто с криком, кто с воплем, кто с визгом каким-то собачьим:

— Га, идолы! Вы остужаете нас с царём-батюшкой!

— Крамольники проклятые! Нас топите!

Двор превратился в кучу тел, метавшихся и напиравших на одно место, взлезавших друг на друга. Виднелись только поднимаемые и опускаемые кулаки и глухие удары. Били не оружием, а просто руками, отрывая от несчастных руки, ноги, головы и разрывая потом эти части руками и зубами. Из голов выдавливали мозг каблуками, выматывали кишки и таскали по снегу, выковыривали глаза пальцами и глазные яблоки разбивали об ограду. Ярость была так велика, что стрелец Якунька, задушивший молодого Годунова, откусил у одного виновного ухо, когда голова была уже оторвана от плеч, и жевал это ухо, словно пельмень, рыча при этом: «А! Ещё хрустит проклятое... Хрящ... Хрящ...» На земле валялись куски мяса... Звери! Нет, хуже зверей, изобретательнее их, художественнее в жестокости...

Через несколько минут из Кремля вывезли телегу, наполненную кусками стрелецкого мяса.

На Красной площади телегу обступила толпа плачущих и рвущих на себе волосы стрельчих, стрелецких детей и родственников растерзанных. А Якунька-стрелец, сидя на облучке телеги, покрикивает:

— Эй, тётки-молодки, белые лебёдки! Идите — своих муженьков ищите, алы уста, брови соколины, своих судариков распознавайте — слезами поливайте, а не найдёте — и так домой пойдёте... Но-но-но! Пошевеливай.

XXIV. Тень Грозного над Москвой

Третьего мая 1606 года над Москвой, на ясном голубом небе, остановилось и тихо колебалось небольшое, продолговатое, белое облачко, не более, как в рост человека, да и своими очертаниями походило оно на человеческую фигуру. Длинное, в виде монашеской рясы, одеяние на длинном, тощем корпусе. Лицо у облачка — подозрительно похоже на сухощавое лицо человеческое, с сухим орлиным носом в профиль, с небольшой, словно выщипанной козлиной бородкой, на остром, выдавшемся вперёд подбородке. Глубокие впадины для глаз под нависшими, сдвинутыми бровями. На голове — монашеская скуфейка, из-под которой выбиваются небольшие пряди жидких волос. В руке — длинный заострённый посох.

Поражающее облачко! Шуйский, случайно увидев его, остолбенел. То была на небе тень Грозного... Шуйскому чудилось даже, что тень стучит по небу железным посохом и хрипит пропавшим от злобы голосом: «А! Васютка Шуенин! В синодик захотел!..»

Это была, действительно, тень Грозного. Вот уже двадцать третий год со дня смерти страшного царя тоскующая тень его не знает покоя. Тысячи, десятки, сотни тысяч замученных им, утопленных, удушенных, зарезанных, повешенных, сожжённых в срубах, обезглавленных, затравленных собаками и медведями, уморённых голодом, замороженных, отравленных, напоенных до смерти растопленным оловом и иными бесчисленными муками замученных, попавших и непопавших в его ужасный синодик, «их же число и имена един Ты, Господи, веси», как он сам же выразился в этом историческом синодике, — все эти жертвы его страстей и неведения вот уже двадцать третий год не дают успокоения сухим костям умершего царя... И бродит его тень по свету — кается, молится, плачет, босыми ногами исходила эта тень царя, в образе нищего, весь шар земной, и в особенности тёрлись превратившиеся в камень крепости адамантовой подошвы Грозного о землю святого града Иерусалима и всей Сирии, Палестины и Иудеи, исходили эти адамантовые подошвы все те пути и стези, по которым ходили босые ноги Спасителя и Его учеников, исходили они и Аравию, взбирались на горы Хорив и Синай, исходили и землю Египетскую, и Фиванду, Киликию и Каппадокию, Мидию и Пафлагонию, и Месопотамию, и Грецию, и Македонию, и Италию — все места, грады и веси, по которым ходили ноги апостолов. Но в Москву до сих пор, со дня смерти, тень Грозного