Тринадцатый шаг - Мо Янь

– Сестрица Чжан, сестрица Чжан, – твердит мертвец, махая измазанными в извести и грязи руками, – я не к тому, я не к тому…

В душе косметолога разливается через край пустяковое неприятное чувство, и от многих дней и ночей невзгод и тяжкого труда у нее в той части головы, что покрыта скальпом, все совсем спуталось, думала по утру попозже встать, а тут еще с каким призраком столкнулась! Думает косметолог: гласит народная молва, «близкий сосед лучше дальней родни, три поколения составляют дом напротив», гласит народная молва, «достойны по возможности люди прощения», гласит народная молва, «делая удобнее другим самому себе делаешь удобнее», гласит народная молва, «один добрый совет три зимы греет душу, злые слова ранят как мороз летом…»

Целая серия дражайших, как золотые слитки, народных премудростей проносится в ее мыслях, а потому она доброжелательно заявляет:

– Учитель Фан, ты не тревожься, послушай лучше сестрицу Юйчань. Говорят у нас, что «хлеб надо есть в порядке очереди», и тем более это касается приведения в порядок помершего, большого дела, которое случается всего один раз в жизни. Ты прибыл раньше вице-мэра Вана, и, по логике, тебя первым надо было готовить к похоронам, с чего же это не тебя, а его первым по чину отработали? Ты и без меня сам все понимаешь!

Он говорит:

– Понимаю я, понимаю. Раньше или позже приведут меня в порядок – все одно, я же – бедный учитель средней школы, и в смерти нет у меня смелости рваться поперек вице-мэра Вана, к тому же он, считай, мне благодетель, о том в городской газете сообщали. Еще в машине директор школы мне говорил, что и без того уже нарушили заведенный порядок, доверив меня Вам, вероятно потому, что вчера был День учителя.

– День учителя был позавчера! – вставляет дрожащий за углом стены Чжан Чицю. – По тебе панихиду собирались провести… Ай-ай, ты же мертвый!

– А чего такого страшного в мертвых? – укоризненно заявляет косметолог мужу. – Доктор Оуян Шаньбэнь утверждает же, что границы между жизнью и смертью вовсе нет. На вид ты вроде как живой, а может давно уже как мертвый; все решили, что он помер, а может он еще жив? Что ты напрягся?

Ужас слегка отпускает Чжан Чицю, мы видим, как начинают расслабляться мышцы его лица, изо рта у него больше не льется слюна.

– Учитель Фан, Вы возвращались бы. Выйду я сегодня на работу и сразу вами займусь, – обещает косметолог. – Или, может, зайдете сначала повидать Ту Сяоин с детьми? После операции возможности такой не будет.

– Не-не-не… – почти срывается на крик Фан Фугуй, – я не могу с ней видеться… Она меня боится…

– Ну это совершенно нормально, – говоришь ты, – не зря в Китае говорят, что «человек в смерти что тигр, тигр в смерти что баран».

– Вот по этой самой причине я тебя и боюсь. – Чжан Чицю выходит из-за стенки, в голосе его необъяснимым образом звучат непреклонные нотки, словно в слова просочилось пренебрежение живых к мертвым.

– Ты бы стул учителю Фану подставил! – бросает косметолог Чжан Чицю.

– Не нужно, не нужно, – говорит Фан Фугуй, махая рукой. – Я весь в извести перепачкался, даже сам чую мертвый смрад от себя.

Чжан Чицю смеряет взглядом Ли Юйчань и говорит:

– Старина Фан, ну к чему такие церемонии! Мы же больше десяти лет в одной учительской просидели, как тут можно тяготиться друг другом?

– Я в морозильной камере подхватил трупный запах…

– У нас дома в стенах тот же запах. – Чжан Чицю подхватывает тот стул, на котором он прежде сидел и проверял пробные экзамены, и предлагает его Фан Фугую.

Тело того с особой осторожностью опускается на уголок стула. Он замечает, что Чжан Чицю пошел к плите варить кашу. Он видит, как Ли Юйчань подхватывает из-под парализованной матери ночной горшок и уходит в далекую уборную освобождать судно от кала и мочи. Он слышит, как громко зубрят голоса в стенной нише. Он слышит, как всхлипывает женщина за стеной. От этого плача ему на сердце становится тяжело. Чтобы отделаться от сердечной боли, он поднимается – сосредоточенно идет, чтобы не обронить на пол ни кусочка уже начинающей трескаться известки и не доставить никому излишних хлопот и беспокойства – подходит он к столу, вытаскивает пробный экзамен. Ван Дунхун – круглое лицо, узкие глазки… Не вышедшая внешностью девочка… Второе место на общегородском школьном конкурсе физики…

«Ускорение силы тяжести на Луне составляет 1/6 от показателя на Земле, где на красную веревку можно подвесить предмет до двух килограммов. Предмет какой массы можно будет подвесить на той же красной веревке на Луне? При горизонтальном перетаскивании по Луне той же красной веревкой предмета весом два килограмма максимальное ускорение составит (без учета силы трения)».

Такая простая задачка, а Ван Дунхун ее вообще не решила! Как же так? Если так учиться, то ни о каких университетах и говорить нечего, даже в профучилище не поступишь! В учителе физики невольно поднимается гнев, ему кажется, будто эта Ван Дунхун прямо сейчас перед ним. Но он быстро вспоминает, что он уже умерший человек, а у мертвых права гневаться нет… Ты запускаешь руку в стопку и берешь еще одну работу… При виде результатов у тебя начинают литься слезы. Навернувшиеся слезы текут по лицу, образуя две канавки на покрывающей твое лицо второй кожей извести. Ты безвольно всхлипываешь.

Чжан Чицю треплет тебя по плечу, сочувственно заявляя:

– Старина Фан, ты уже умер, не тревожься о живых делах.

Фан Фугуй трясет головой, смахивая дорожки слез. И говорит:

– Старина Чжан, кажется, я вроде как жив.

– А все равно, не мучайся. Когда ты помер, я на себя взял уроки в обоих классах. Ты умер, бежал, считай, а живым еще надо пострадать. Погоди, я уволюсь и займусь бизнесом, а то, как и ты, тюкнусь о кафедру головой и прямо там умру.

Косметолог возвращается, опорожнив ночной горшок от кала и мочи, и слышит, как Фан Фугуй вопит:

– Я не умер! Это директор школы мне жить не дает! Мне еще и пятидесяти нет! У меня жена и дети. Школа сейчас строит общежитие, и я хочу обзавестись новым жильем! Я за всю жизнь еще не наелся свиной печенки! Не выпил я еще ни капли маотая![74] Я еще ни разу не ел морской огурец!

Он падает на стул, кривит рот, но не плачет, а затем начинает сухо смеяться. От смеха крошится подпорченная известь, и показывается вроде