Тринадцатый шаг - Мо Янь

в матку словно забрался пушистый острозубый зверек, и только ты сделаешь слишком большой шаг, он изорвет зубами все стенки матки. Кажется, что тебя поднимает на ноги старая обезьяна.

– Не надо надрываться! – Его глаза сверкают голубым, он очень мил. Обезьян продолжает: – Современная наука вполне позволяет развести в разные стороны зачатие и совокупление. Если хочешь – можешь стать матерью, которая потрясет весь мир.

Твоя матка содрогается в страшном ужасе, воет тот зверек.

– Понимаешь ты или нет, божественное дело я сотворил, произведя на свет этот милый новый вид из спермы льва и яйцеклетки тигрицы. Люди славят божественные творения. В городской газете воспевают рождение «лигров», мое творение по телевидению показывают. Очень даже может быть, что ты выносишь и породишь свет нового мира, – говорит он.

– Нет, нет… – твердишь ты, вырываясь из рук смотрителя хищников, – нет, я не буду этим заниматься.

Он снисходительно улыбается. Вы проходите мимо вольеров парнокопытных, за деревянной оградой высится стволом чудесного дерева шея жирафа.

– Всех вас надо умертвить ножиком, что в моих руках! Звучат из окон крики диких тварей… Цветущий город превращается в заброшенные руины, в которых живут одни хищники… – говорит он. – Высший разум не позволяет человеку хранить все в тайне, и когда вы с замначальника управления Ваном предавались любви в тополиной роще, бескомпромиссно уставилась на вас линза фотоаппарата.

Косметолог охает, на время забывая о странном ощущении внутри матки. Она чувствует гнев, который и словами не выразишь, заносит руку, желая, чтобы та обратилась в острые когти, которыми можно расцарапать в кровь морду смотрителя хищников, но руку ее перехватывают цепкие лапки спутника.

– Не серчай, – заявляет он, – со мной у тебя никогда не будет проблем, пойдем сначала посмотрим.

Ты послушно бредешь за ним, словно это дело, предначертанное тебе судьбой, от которой никуда не убежишь.

Ну к чему надо было снова гулять в сумерках на следующий день у тополиной рощи? Тебе думается, что и это тебе предначертано. Речная вода струилась так же мирно, как накануне, вечерняя заря все так же горела огнем.

Неужто я специально поджидала там его?

– Да, ты ждала его, – говорит смотритель хищников. – Вон лебеди, те еще развратные птахи, – заявляет он, указывая на прозрачные, как зеркало, озерные воды перед вами. На водной глади покачиваются несколько белых как яшма птиц, долго держатся они неподвижно, от случайных их движений поднимается слой за слоем с тихим журчанием, напоминающим треск битого стекла, мелкая рябь.

Тигрица корчится в судорогах на земле. И хотя она видит, как черная тень слетает с желтого дерева, понимает, что опасность близко, ничего поделать не может. И почему-то припоминаются вдруг ей высокие хребты гор и деревья-великаны, чует она, хоть и была рождена и выросла в клетке, похороненные в воспоминаниях родные ароматы лесного мха и гниющей растительности.

Ты чуешь вонь воды. Вспоминается тебе родной запах цветка граната, как разбойничающий на дорогах бандит выпрыгнул он в облачении вечерней зари из рощицы белых тополей.

– Ждала ты именно этого. Полагаю, ты рванула к нему в объятия. – Смотритель хищников утверждает все это рассудительным, бесстрастным тоном. – Он прямо на руках пронес тебя в рощу – чтобы забраться в самое глухое место, вы зашли в самый центр рощи – неблизкий это путь, а ты ни одного признака сопротивления не выказала.

От одного его вида у меня закружилось в голове, пропали без следа вчерашний стыд и былой стыд. Схватил он меня как разбойник с большой дороги.

– Ты лежала у него на руках послушной овечкой.

Я вспомнила его худую, как лучинка, жену. Я победила. Безоговорочная победа. Я собиралась с ним трахнуться, да так, чтобы душа за небо улетела, я надеялась, что супруга его будет прятаться за деревьями и, вгрызаясь в кору, смотреть, как я с ее мужем лобызаюсь.

– Пока он сдирал с тебя одежду, ты ему помогала. Ты даже трусики в тот день не надела. Вы валялись на траве. Поначалу ты подложила под попу газетенку за тот день, а там значилась срочная новость. Сообщалось всему народу города: замначальника управления по делам труда самозабвенно бросился в реку спасать девушку. Своими соками ты размочила всю заметку.

С самого начала у вас обоих будто началась кульминация. Я слышала далекий вой хищников. Один поворот – и можно было бы добраться до зверинца. Он говорит, что нам сперва стоит поглядеть на тот высокопробный корм, который получился из жира твоего бывшего любовника. Мы видим, как он острием лома ловко срывает замок на дверце железной клетки. Мы догадываемся о горе, гневе и ужасе корчащейся в предсмертной агонии под воздействием яда тигрицы. Когда он вошел в меня, я взвыла, и он губами перекрыл мой вой, кусал он меня… Вне всяких сомнений, тогда у него золотых зубов не было…

– Тяжко было слушать звуки, которые вы издавали, «предаваться сладким утехам» вроде бы – образ романтичный, красивый, но какие же уродливые движения и звуки с ним связаны. Мой фотоаппарат зафиксировал несколько десятков ваших поз – расширил, что называется, кругозор – понял я все про вашу связь.

Я хотела всего его целиком, а он поджал хвост как дохлый пес. Отвратительно. В наше время имела хождение фразочка: «Все реакционные клики – бумажные тигры»[70].

Тигрица на последнем издыхании. Он ее трогает ломом. Никакой реакции. Мы догадываемся о том, насколько тигрице больно. Человек с ломом – мастерский живодер, виртуоз своего дела, не мясник он, он никаким образом не смог бы заниматься этим требующим расторопности славным занятием.

Уже учуяв запах крови в зверинце, смотритель хищников открывает дверь одиноко стоящего рядом с железными клетками беленького домика, втаскивает туда косметолога. Он включает свет, отступают от щелей лачуги лунные лучи, все помещение заливает ясное свечение, словно белый день наступил. Он заботливо спрашивает у косметолога:

– Тебе дурно?

Косметолог отвечает:

– Нет, очень даже недурно.

– Многоопытные вы в этом деле, а то бы не смогли заниматься настолько впечатляющим славным занятием! Вот так шуму было, мой фотоаппарат вмиг стал скользким, он тоже пóтом обливался.

Он лежал дохлым псом. А я хотела не дохлого пса и не бумажного тигра; я хотела тигра настоящего, тигра, который бы меня разом проглотил. Потом я ему за это душу вымотала. Он расплывается в улыбке и спрашивает:

– Тебе хорошо?

Я отвечаю:

– Нет, нехорошо.

Смотритель хищников, указывая на стоящие на полу высокие резиновые сапоги и висящий на вешалке белый халат, заявляет: та же спецодежда, что у вас в «Прекрасном мире», имеется и