Четверокнижие - Янь Лянькэ

его палатке переливался красным, точно красное море. А противоположный скат с малыми цветками пылал красным, точно хурмовая роща в конце осени. Но Мальчик не помнил, у кого было сто двадцать цветков, у кого сто десять, а у кого только девяносто.

Палатка сгорела, и после подсчета оказалось, что целых семьдесят восемь человек на участке имели больше сотни малых цветков. А раньше таких ударников едва набиралось три десятка. Мальчик сидел в палатке, грелся у огня. Рядом сидел Богослов, записывал числа, которые называли люди.

Люди называли числа. И каждый приписывал себе лишнее. Мальчик грелся у огня, наградная дорожная сумка из желтого брезента лежала у ног его. Мальчик сидел на постели, грелся у огня. И вот список составился. На губах Мальчика змеилась улыбка. Кривая, нехорошая улыбка. Мальчик медленно вышел из палатки. И все, кто пребывал с ним в палатке, вышли следом.

В палатке было тихо, а снаружи стоял настоящий гвалт. У кого имелось мало цветков, вышли послушать гомон, сгрудились под лунным светом у входа в палатку. Кто в самом деле получил больше ста цветков, на чем свет стоит бранили приписчиков. Бранили последними словами. Приписчики клялись и божились, что заявили свои цветки честно, а лишнего себе приписали другие. Все забыли, что накануне палатку Мальчика сожгли, чтобы цветки сгорели. Или никто ее не сжигал, палатка сгорела сама, но все про нее забыли. Лунный свет лился, словно вода. Ночь была тихой и глубокой. Близился Новый год, старая луна, сгорбив спину, ползла по небу сквозь облака. По обе стороны от дамбы и на другом берегу Хуанхэ пылало зарево плавильных печей. Слышался шум выплавки, долетали голоса. Мальчик посмотрел на небо, посмотрел на печное зарево, вернулся в палатку и положил список на стул. При свете фонаря он нежданно и негаданно, ни с того и ни с сего вытащил из дорожной сумки армейскую гимнастерку. Гимнастерка была старая, но Мальчик надел ее, застегнул на все пуговицы, расправил складки, и грозен стал вид его. Гимнастерка когда-то была зеленой, но со временем пожелтела, а пять больших темно-красных пуговиц остались темными и красными, сияли темным и красным светом. Приняв грозный вид, Мальчик вызвал следующего заключенного по списку и спросил:

— Ты себе лишнего не приписывал?

Заключенным оказался доцент, средних лет, автор удивительных сочинений. И лицо Доцента оставалось серьезным, как и его сочинения, Доцент подтвердил, что ровно столько цветков и заработал, и добавил с обидой:

— Каждый заработанный цветок я клеил в свою графу — любой на участке подтвердит.

И вышел. Следом зашел профессор, встал перед стулом, посмотрел на список, на цифры.

— Ты себе лишнего не приписывал? — спросил Мальчик.

— У меня было сто восемнадцать цветков, — чуть не плача, ответил профессор. — Все знают. Я хоть сейчас могу сесть и сказать, когда и за что получил свои цветки. Дай мне ручку с бумагой, я докажу, что у меня должно быть ровно сто восемнадцать цветков. — Профессор требовал ручку с бумагой, чтобы привести доказательства своей правоты. Он работал математиком в большом столичном университете и всю жизнь доказывал, что один плюс один должно равняться двум. Он использовал множество разных формул и теорем, пока в конце концов не доказал, что один плюс один не просто равняется двум, а равняется двум, и только двум. Когда его работу опубликовали, сверху пришла резолюция: «А не съездить ли ему на перевоспитание?»

Мальчик не дал Математику бумаги с ручкой.

Мальчик был хорош и кроток, поверил Математику на слово. Отпустил Математика.

Зашли еще двое. Потом еще двое. Последним зашел Ученый. Ученый ступал тяжело, отвердев лицом. И сизые струпья на замерзших волдырях Ученого тоже отвердели. И сизые ознобыши на щеках отливали чернотой. И все лицо его было черным и сизым, все лицо его было покрыто струпьями и нарывами. Войдя в палатку, Ученый окинул глазами новую обстановку, новый песок, насыпанный на полу, и остановил взгляд на старой, но грозной гимнастерке Мальчика. Ученый возвышался посреди палатки, и в глазах его читалось холодное достоинство. Будто не он стоял месяц назад на коленях у плавильной печи, в колпаке, исписанном бесчисленными преступлениями, кроткий и смиренный. Ученый посмотрел на Мальчика в упор и, не дожидаясь, когда Мальчик заговорит, произнес холодно и с достоинством:

— Только не спрашивай, в самом ли деле я заработал сто двадцать один цветок. Можешь не отпускать Пианистку на свободу, но сомневаться в том, что у меня был сто двадцать один цветок, я тебе не позволю.

Обстановка в палатке разом переменилась, воздух натянулся. Высокий Ученый стоял. Щупленький Мальчик сидел. Лицо Ученого оставалось сизым и твердым, словно каменная плита. И грозный вид, который придавала Мальчику гимнастерка, потускнел — резкое, уверенное, но вместе с тем наивное выражение сползло с лица Мальчика, как сползает на пол костюм, из которого вытащили вешалку. Мальчик покосился на Ученого и робко пробормотал:

— Тогда скажи, кто приписал себе лишние цветки?

Ученый молчал.

— Назовешь одного, получишь один малый цветок, — говорил Мальчик, — назовешь двух, получишь два цветка. Назовешь четырех и наберешь сто двадцать пять цветков. Выдам вам с Пианисткой пять звезд, и один из вас отправится на свободу. Завтра же поедет домой.

Ученый молчал.

— Говори!

И сказал Мальчик:

— Говори!

И сказал Мальчик: — Если знаешь, говори!

Ученый молчал.

Ученый стоял точно посередине новой палатки — из-за высокого роста ближе к скату ему пришлось бы наклонить голову. А он стоял точно посередине, и голова его была гордо поднята, а плечи расправлены. Ученый молчал, не говорил ни слова. Смотрел холодно и сурово. Ученый молчал, и его молчание вернуло Мальчику сознание своей правоты, и детское лицо Мальчика снова сковало упрямым холодом. И грудь Мальчика подалась вперед, и гимнастерка расправилась.

— Говори! — не отступал Мальчик. — Назовешь четырех, и я зачту тебе сто двадцать один цветок, дам еще четыре цветка, чтобы получилось сто двадцать пять малых цветков, пять больших пятиконечных звезд, и один из вас навсегда вернется домой.

И Ученый заговорил.

Сначала Ученый усмехнулся уголком рта. Одним уголком рта. После спрятал усмешку и спокойно произнес:

— Я знаю, кто приписал себе цветков, чтобы вышло больше сотни. Могу назвать по меньшей мере двадцать человек, но не буду.

— Не хочешь, чтобы Пианистка вернулась домой?

— Сгоревшие цветки остаются за мной? Ты знаешь, что я заработал сто двадцать один цветок, пусть они сгорели, ты должен их зачесть.

— Назовешь преступников, которые приписали себе лишних цветков, тогда зачту.

— А если не назову, не зачтешь? — Ученый сделал полшага вперед,