Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Петрович Бородин

Тимур поверил Мухаммед-Султану то, чего не доверял никому, кроме этого внука, своего наследника. Поверил, чтоб вытеснить из своего наследника все колебания, все сомнения, чтоб внук все видел глазами деда, чтоб все слышал ушами деда, чтоб через много лет еще жил дед в этом внуке и продолжал бы свои дела руками внука, примечал бы опасных врагов глазами внука и устами внука говорил бы им приговор.

Опять, хромая, он шел, а Мухаммед-Султан следовал, чуть поотстав, приноравливая свои шаги к хромоте деда.

Оба были длинны, широки в плечах, и воинам, смотревшим им вслед из темноты, эти двое, входившие в освещенную залу, на мгновенье казались одним человеком, двоившимся в глазах. Но мгновенье спустя Тимур падал вниз на больную ногу, и сходство исчезало.

– Слышал – Мираншах озверел. А на что нам зверь? Нам нужен такой, чтоб звери его боялись. А Шахрух в Герате замолился. А на что нам такой мулла? Один каждый день при всем народе буянит; другой пять раз на день при всем народе молится. А надо, чтоб их пореже видели; чем реже будут их видеть, тем больше бояться будут. А кого боятся, того слушаются. Мне надо самому сходить к ним. А как идти, когда тут разбойничают? При мне злодействуют, а без меня разгуляются. Что ты тогда сделаешь?

– Я?

– Ты. Тебя тут оставлю. Твердо правь.

– Разве я не тверд, дедушка?

– Тверд, а мягковат.

– Ну, злодеи этого не скажут! – громко задышав, обиделся Мухаммед-Султан. – Мягковат! Нет, не скажут, дедушка!

– Ты знай: ты хорош, что хоть и мягок со своими, зато с врагами тверд. Ты тем плох, что и со своими не надо мягчиться. В мягкой руке из иного червяка скорпион вырастает. Понял?

Он остановился в зале, где горел светильник, но никого не было.

– Без меня сыщешь разбойников? Припугнешь? А? А то как я пойду? Поход большой, дорога долгая, а они, знаешь, – сегодня их десятеро; через неделю – сотня; через месяц их – тысяча! Они один к одному набегают, когда у них – удача, добыча, дележ. Я знаю! Их надо схватить. Куда б ни заползли, где б ни затаились – сыскать, раздавить. В самом начале, пока их… Ведь неизвестно, сколько их!

– Не мудрено узнать, дедушка.

– Как это?

– Узнаем, много ли пограблено…

Тимур, застыв на кривой ноге, вскинул озадаченное лицо к внуку:

– Чего ж ты молчал?

– О чем?

– Вот об этом! С этого и надо начать: сколько пограблено? Что пограблено? Узнаем, чего им надо, – поймем, кто они. Узнаем, сколько пограблено, – поймем, много ли их. А где он?

– Кто, дедушка?

– Армянин этот, где?

– Я его не видел.

– А его не подослали? Это правда, что он сказал?

– Я его не видел, дедушка.

– А где он?

Мухаммед-Султан по голосу деда понял, что дед раздосадован. Раздосадован на себя самого, что поспешил, что не расспросил как надо, а сразу поверил, сразу кинулся народ поднимать. Это редко случалось с Тимуром. Да и случалось ли прежде? Что с ним?

– Найдем! – успокоительно сказал внук.

– Ищи! – приказал Тимур уже не прежним доверчивым шепотом деда, а порывистым голосом повелителя.

Мухаммед-Султан вернулся в пройденную залу к караульным воинам.

Но воины единодушно и твердо отвечали царевичу:

– Купец? Нет, назад не проходил.

Мухаммед-Султан поспешил к Тимуру:

– Армянин где-то здесь.

Тимур нетерпеливо повторил:

– Ищи!

И вдруг вспомнил, что говорил с купцом в маленькой боковой комнате.

– Ну-ка, пойдем!

Они увидели светильник и струйку копоти, утончавшуюся кверху, словно чья-то невидимая рука сучила прядь бурой шерсти.

С краю от двери, как на бегу сраженный стрелой, лежал, раскинувшись, пыльный и оттого особенно бледный, застывший Пушок.

– Кто его? – отстранился Тимур.

Мухаммед-Султан склонился к купцу:

– Он дышит.

– Что с ним? – не понимал Тимур.

– Заснул.

Восьмая глава

Синий дворец

Мухаммед-Султан, едва Тимур отпустил его, уехал к себе, но в дом не пошел, а велел постелить постель в саду на широкой тахте под деревьями: он мог еще до свету понадобиться деду, а дед не любил ждать, когда кто-нибудь ему надобился.

Ночной воздух был свеж, влажен, тих. Но царевич много раз тревожно просыпался: то ему слышались глухие голоса с улицы, и он приподымался, прислушиваясь, то казалось, что в ворота стучат, и он сбрасывал одеяло: «За мной от дедушки!»

Опять засыпал и опять вслушивался.

Было бы спокойней ночевать в Синем дворце, да не хотелось летнюю ночь проводить в каменных стенах: с детства дед приучил их всех летними ночами спать в распахнутых шатрах или под сенью деревьев, или в степи под открытым высоким небом.

Дед всех приучал летом кочевать с места на место, ночуя в садах ли, в степях ли, в долинах ли между гор, на берегах ли прохладных рек, в шатрах, окруженных сотнями других шатров, где размещались слуги, воины, приближенные или родичи.

Когда утренний порыв ветра колыхнул листву, Мухаммед-Султан увидел посветлевшее небо и пошел к восьмиугольному водоему, осененному длинными ветвями плакучих китайских ив. С вершин до самой воды свисали их гибкие, как девичьи косы, ветки. Длинные узкие листья плавали в серой, прозрачной, холодной воде.

Пока он мылся, заворковали горлинки, и царевич снова встревожился: «Не опоздать бы!»

Но прежде чем пойти к своему еще безмолвному, спящему дому, он прошел по дорожке, вымощенной восьмиугольными плитками, к островерхому стройному своду новых ворот, сложенных из светлых, как тело, желтоватых кирпичиков.

Над глубокой нишей зодчий выложил цветную мозаику, и она казалась влажной и прохладной в этот ранний час утра.

Через эти ворота Мухаммед-Султан перешагнул в каменный дворик, весь заставленный стопами свежих кирпичей, ящиками с известью, рядами изразцов, разложенных по всему двору в том порядке, как их уложат на стенах.

Здесь строилась мадраса для приюта паломников и просвещенных странников и ханака, куда Мухаммед-Султан втайне намеревался перенести прах какого-нибудь святого, чтобы ханака обрела себе покровителя на небесах.

Горлинки ворковали, давно бы пора ехать в Синий дворец, но за все эти сутки, с того часа, как братья выехали в сарай Кутлук-бобо навстречу Севин-бей, своей матери, не было у Мухаммед-Султана минуты посмотреть на строительство, а посмотреть не терпелось: что выходит из затеи, обдуманной сообща со старым искусным зодчим; что нового возникло здесь за вчерашний день.

По еще не просохшей известке он узнал ряды вчерашней кладки. Определился изразцовый узор на одной линии, составившей ряд синих мозаичных звезд.

Показалось, что сделано мало: как и дед, Мухаммед-Султан был нетерпелив со строителями, ему думалось, что строить можно гораздо быстрей. Он попрекнул бы, даже припугнул бы зодчих за медлительность. Но зодчие еще не пришли. Лишь бездомные каменщики,