Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

Но это только личная победа. А от неё весь Запад ждёт мировой победы — победы Запада над Востоком.

В её сердце и в мозгу словно наросли из живого мяса слова самого святого отца, папы:

«Мы оросили тебя своими благословениями, как новую лозу, посаженную в винограднике Господнем... Да будешь дщерь, Богом благословенная, да родятся от тебя сыны благословенные, каковых надеется, каковых желает святая мать наша — церковь, каковых обещает благочестие родительское». Страшные, огненные слова — великое заклятие.

А там слух поражают громовые возгласы: «Исаия, ликуй!» Какое тревожное, острое ликование сердца и нервов — до боли, до боязни острое. Нет, это не ликование, а трепет.

«А зачем он велел этому старику с волчьими глазами переставить мне ноги?»

— Гляди-тко, гляди-тко, отец Мардарий, Литва-то сидит в храме, вон на полу уселись, окаянные, — шепчет один монах другому на клиросе.

— Ай, грех каков! Да это хуже, нежели бы пса в церковь пустить.

— Что пёс! Пёс зверина несмысленная, а это сквернее, чем бабу к алтарю подпустить: опоганили совсем дом-от Божий нехристи.

— И чего царь-от смотрит?

— И не говори! Князь Василей Иваныч только головой помавает...

И он помавал. Ему это было на руку: царская-де роденька храмы оскверняет. Какой же он царь?

Венчание кончилось. Царь и царица выходят из собора. Колокола задыхаются от звону.

На паперти князь Мстиславский осыпает золотыми монетами новобрачных, вместо хмелю — пусть-де весь жизненный путь ваш будет усыпан золотом. А дьяк Власьев, да дьяк Сутупов бросают золото в народ. Куда девалось и скифетро — не до него теперь! Куда упадёт горсть монет, там сотня голов стукаются одна о другую и тысячи рук вцепляются в волосы счастливцев, на которых угодит этот золотой дождь.

Когда толпа отхлынула от собора вслед за новобрачными, отец Мардарий, вышед из собора и увидав, что вся площадь устлана волосами из голов и бород православных, даже руками развёл.

— Сигней, а — Сигней! Посмотри-кось! — звал он сторожа соборного Евстигнея. — Волос-то что надрали православные.

— Что говорить, отец Мардарий, — много волос: и чёрные, и рыжие, и всяки... Вся площадь волосата стала.

— Что же ты с ними делать будешь?

— Не впервой народ-от скубется: вот когда блаженной памяти царь, Иван Васильич, брал себе в супруги царицу Марфу Васильевну Собакину, так волос христианских было поболе надрано.

— Ещё боле? Что ты!

— Боле не в пример. Та свадьба, правду сказать, православнее была.

— Православнее. И я так мекаю.

— Много православнее. Тогда мы с женой волос-то хрестьянских намели здесь на полтретья перины, а ноне и на две перины, поди, не будет. Нет, мало волос — совсем не по православному... Народ мельчать стал шибко. Ну, и Литва тут — народ-от при ней мене веселится — и волос мене скубет.

— Не к добру это, Сигней.

— Где уж к добру.

— Это не свадьба, а похороны.

В это время от толпы отделились. Теренька-плотник, которому никак не удавалось жениться, и другой плотник, рыжий певун. У Тереньки половина волос на голове была выдрана в свалке.

— Ну, Тереня, волос-от у тебя что надёргали — полголовы очистили, — говорит рыжий, поглядывая на голову Тереньки.

— Что волосы! Волосы вырастут. А вот у меня, брат, золота гривенка в кармане — это почище волос.

— Ой-ли? Врёшь?

— Не вру! Вот она — с двухголовой пичугой, брат.

— Ай-ай-ай, и впрямь с птицей — ишь пичуга какая! Две головы.

— Две, брат, двужильная: в две цены.

— А царапнуть бы, Теренюшка, во царёвом кабаке за царёво здравие.

— Можно. Вот так царь!

— Уж и подлинно царь — знатный.

— А то на — в Угличе, слышь, зарезали. Нет, шалишь, не таковской он. Даром только гашник у тебя, брат, пропал.

Рыжий только махнул рукой.

XXVII. Над Москвой тучи собираются

Брачное торжество Димитрия и Марины было началом целого ряда небывалых в Москве пиршеств, продолжавшихся вплоть до последнего кровавого пира, который прямо с брачного ложа свёл этого неразгаданного сфинкса-человека в могилу... Нет! Не в могилу даже... Человек этот не имел и могилы, — и история одинаково затруднилась бы отвечать на вопрос: «Где могила этого сфинкса?» — как и на вопрос: «Где была колыбель этого удивительного феномена?» В четверг было венчание, а в пятницу с утра уже гремел Кремль от трубных звуков, от колокольного звону, от неистового битья в бубны и накры, и от неумолкаемой пушечной пальбы.

— Уж я так жарил во все колокола, что от звону-то этого все голубиные выводки на колокольне поколели, — говорил отцу Мардарию сторож Сигней, слезая с колокольни.

Обед был в Грановитой палате, а вечером танцы в новом дворце царицы.

— Уж и плясавица же наша новая царица, такая плясавица, что и Иродиаду-плясавицу за пояс заткнёт, — говорила дворским бабам и девкам дурка Онисья — душегрея лисья.

— И сама-таки, мать моя, плясала? — ужасаются дворские бабы и девки.

— Сама... Сама, да ещё эдак плечиками поводит, очами намизает, хребтом вихляет, а они, нехристи-то, ляхи, на неё, аки жеребцы, взирают.

В субботу опять содом в Кремле, и опять пир и танцы. В воскресенье — тоже. В понедельник... Ну, в понедельник случилось уж нечто необыкновенное.

У Успенского собора, там, где недавно площадь была усеяна клочками волос из голов и бород москвичей, снова толпится разношёрстный люд. Тут же невдалеке, на устроенной из дерева эстраде, тридцать четыре трубача дудят в трубы, а другие тридцать четыре музыканта, все из поляков, бьют в бубны и другие звонкие инструменты. Подобная музыка в то время — дело неслыханное: искони веков все свои радости Москва выражала колокольным звоном — чем большая радость, тем большее число голубиных выводков поморит Москва своим звоном. А тут — о, ужас! Вместо колоколов — музыка: да это только в аду бесы на сопелях играют...

Но туг же в толпе толкаются какие-то белые фигуры в белых колпаках... Один толстяк в белом особенно жестикулирует.

— Снаряжал я всякие яства и блаженные памяти для царя Иван Васильевича с его супругой Василисой Мелентьевной, и с Марьей Фёдоровной, готовил я яствия всякие и царю Фёдору Иванычу с супругой, и царям Годуновым, а такой скверны, как ноне, готовить не приходилось, Бог миловал, —