Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

Царь выхватил алебарду у Вильгельма Шварцгофа и, показавшись в наружных дверях, закричал к толпе резко, отчётливо:

— Я вам не Борис!

Толпа прикипела на месте. Да, это царский голос, страшный, как погребальный звон, резкий, как свист секиры палача. Ни с места — замерли, закоченели, на зверей напал страх...

Из толпы просвистала пуля, грянуло... Но толпа ни с места... Страшно... Это царь... Надо падать ниц...

Но Басманов испортил всё дело. Он вздумал защищать того, чей голос заставлял зверей трепетать. Он бросился вперёд, заслонил собой того, кто ужас наводил на толпу.

— Братцы, — говорил он. — Бояре и думные люди! Побойтесь Бога, не делайте зла царю вашему, усмирите народ, не бесславьте себя!

Дурак! Погубил всё дело... Татищев сразу понял это и, сказав крепкое слово, такое крепкое, какое в состоянии выговорить только рот русского человека, ударил Басманова ножом прямо в сердце... Басманов, как сноп, с хрипом скатился с лестницы.

Кровь пролита, крепкое слово сказано — и звери опомнились. Крепкое слово для русского человека — это нечто всесильное, непобедимое, нерушимое — сильнее и нерушимее благословения родительского.

После крепкого слова Татищева для толпы уже не было страха. Толпа зарычала. Раздались выстрелы, крики, полилось рекой крепкое русское слово, полилось и нет удержу ярости русского человека.

Царь отступил — перед ним уже были не люди, подданные. Алебардщики заперли двери, но ненадолго: треск и грохот падающих половинок показал, что всё разрушается легче, чем создаётся.

Димитрий дальше отступил. О! Давно ли он только наступал, но не отступал? А теперь приходилось отступать. Куда? С трона? В могилу?..

Дрожит от ударов и следующая дверь... Это трон дрожит... Порфира спадает с плеч, корона валится с головы... Держава, скипетр — всё вываливается... Расступается земля... Шатается мир...

О! А давно ли он этой земле, всему шару земному хотел пинка дать, на оси перевернуть?..

Димитрий схватился за голову — рвёт рыжие волосы... За что?.. О! Он знает за что... За веру в людей! Он им верил, им... О! Да скорее зверям можно верить, чем им... Рви же, бедный, рви до последнего свои рыжие волосы!..

А звон — Господи! А крики, — да это небо взбесилось, земля обезумела, медь на колокольнях взбесилось — и звонит, звонит!

А Марина... Боже мой! Да к ней пройти нельзя... Началась разлука... Уснул медовый месяц — неделя одна... Всё ухнуло... Где ж Марина?.. Вон её окно... В окно крикнуть?

— Здрада! Здрада! Сердце моё! Здрада!

Точно и голос-то не его... Да, не его — не своим голосом кричит иногда человек, истинно не своим... У него взяли и царство его, и его Марину, и — его голос.

Нет спасения... Бежать?.. О! Позор! Позор бежать!.. Но и бежать-то уж некуда... А надо бежать... Какая-то страшная неведомая сила ему пинка дала... Подзатыльник земле... Подзатыльник Московскому царству — и ему, царю, подзатыльник... Он начинает с ума сходить...

Нет, ещё не сошёл... Вон окно, вон спасение... На эти леса, что поставлены для иллюминации... Иллюминация будет в воскресенье — эго завтра — будет...

Он прыгнул на леса, как собака прыгает из окна, прыгнул, споткнулся на лесах и полетел на землю с высоты тридцати футов. «О, зачем я не жулик, не вор, а царь — я б не споткнулся...»

В этот же момент, когда он пожалел о том, что он не жулик и не умеет из окон прыгать — он потерял сознание. Москва, трон, царство, Марина, свет Божий — всё исчезло — и сам он исчез...

— Милый! Милый! Где ты? — спрашивала Марина, проснувшись и не видя около себя мужа.

Никто не отвечал. Слышался только набатный звон. Марина вскочила с постели и подошла к окну: в городе слышался страшный шум, заглушаемый рёвом колоколов.

— Пани охмистрина! Пани охмистрина!

Но рёв колоколов заглушал даже её собственный голос — пани охмистрина не откликалась. Напротив, слышались голоса извне... Грозные возгласы... «О, Езус-Мария!..» — молнией прорезала её страшная догадка... «Так скоро!..»

Марина наскоро надела туфли, первую попавшуюся юбку, и в одной сорочке, в той, в которой спала с Димитрием, простоволосая бросилась в нижние покои под своды, никого не встречая на пути... Слышны уже были крики и выстрелы в самом дворце... Страшно! О! Как страшно!.. «Где он? Что с ним?.. Татко...»

Она бросилась опять наверх... Слышит стук оружия, человеческих ног... Валит какая-то толпа, страшные лица, страшные возгласы...

— Ищи еретика!

— Давай его сюда, вора!

Марина прижалась... «Его ищут... Он ещё жив... Боже!» Толпа, не заметив своей царицы, сталкивает её с лестницы... Бедная!.. Она закрыла лицо руками — и тихо заплакала, прижавшись в уголок...

Вдруг кто-то схватил её за руки.

— Ваше величество! — это был её паж, юный Осмольский, который искал её. — Ваше величество! Здрада! Спасайтесь!

— А мой царь? Мой муж?

Осмольский махнул рукой.

— Спасайтесь! Умоляю вас! — И он силой увлёк её во внутренние покои, прикрывая своим плащом её голые плечи и грудь. А давно ли он стоял трепетно за её стулом и украдкой целовал её роскошные волосы? Теперь они без жемчуга и золота — разметались по белой сорочке и по голой спине.

— О, Боже! Царица! Где вы были? Я искала вас! — вскричала гофмейстерина.

Комната, куда Осмольский ввёл Марину, была наполнена придворными дамами. Картина была неуспокоительная: на лицах у всех был ужас. Та в отчаянии ломала руки, другая молилась, распростёршись на полу. Между ними был один только мужчина — и тот почти мальчик, верный паж царицы, Осмольский. Слыша приближение врагов, он запер двери и с саблей наголо оберегал их.

— По моему трупу злодеи пройдут до моей царицы! — говорил бедный юноша, сверкая глазами.

Дверь грохнула... Грянули ружейные выстрелы — и труп был готов: как подкошенная травка, упал честный юноша на пол, раскинув руки и глазами ища свою царицу. Если кто верно и искренно любил её, так это он, этот честный мальчик.

— О, варвары! — хрипел он, истекая кровью и силясь взмахнуть саблей.

Его изрубили в куски, как капусту.

— А! Змеёныш литовский! Секи змеёныша мельче — оживёт! — кричала рыжая борода и бритая голова только что вырвавшегося из тюрьмы колодника.

И мелко-мелко иссекли тело бедного мальчика. Женщины, как ягнята среди волков, сбились в кучу — и ни слова, ни крика — только дрожат. В стороне от этой трепетной кучки пани