Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 - Даниил Лукич Мордовцев

В этот момент, снизу, со двора, послышались крики:

— Нашли, нашли еретика!

Все поняли, кого нашли. Марина даже не вскрикнула — она только сжала свои челюсти так, что они хрустнули.

— Прощай, мой милый... Прощай, мой царь...

И она вспомнила самборский парк, гнездо горлинки... О! Зачем было всё то, что было?..

XXX. Верная собака над трупом Димитрия. Москва стреляет пеплом от сожжённого царя

Как жалобно где-то воет собака... Ноет, плачет, буквально плачет бедный пёс, словно Богу на людей жалуется, оплакивая кого-то. Кого он оплакивает?

— О, armer Hund, — бормочет сердобольный немец, алебардщик Вильгельм Фирстенберг, которому, несмотря на совершающиеся кругом ужасы, стало жаль бедной собаки. — Верно, недаром воет.

Подходит — и между лесами, под окнами дворца, видит распростёртого на земле — кого же? — царя, которого он ещё недавно защищал от разъярённых зверей, но не мог защитить... О, бедный царь!

Так это над ним, над царём, раздаётся собачий плач!.. Никого не нашлось, кроме собаки, кто бы его оплакал... И она плачет... Это его собака — она, голодная, деревенская собака, как-то пристала к нему на охоте, под Москвой, и с тех пор не оставляла его. Да, это она оплакивает московского царя, такого же, как и сама она, приблуду. То начнёт лизать ему руки, лицо, то опять ударится в слёзы — воет, воет, так что сердце надрывается.

Заплакал и добрый немец — честный слуга своего господина. Собака плачет!.. А люди... О, порождение скорпиев! Люди или пресмыкаются, ползают в ногах, или топчут ногами...

Добрый немец бережно приподнял несчастного царя. Он жив ещё, он дышит...

— Господи, да никак это царь-батюшка?

— Он и есть! Ахти, родимые! Что с ним? Убит?

Это стрельцы увидали своего царя и бросились к нему.

— Он упал, знать, сердешный, — расшибся... Ахти, горе какое!

— На ветер его, братцы, на ветер — он маленько оклемает...

Подняли на руки. Несчастный только стонал в беспамятстве. Немец алебардщик дал ему понюхать спирту, потёр виски. Мало-помалу он начал приходить в себя, осматриваться. Его положили на плащ.

— Где я? Что со мной?

Собака с радостным визгом лизала ему руки, заглядывала в глаза. Он узнал собаку.

— Приблуда, собака моя верная... Цабинька добрая...

Наконец он узнал алебардщика, стрельцов. Вспомнил...

Всё вспомнил разом! Да и нельзя было не вспомнить: крики, звякание оружия, выстрелы, беготня — всё говорило само за себя. Стрельцы жалостно смотрели на своего злополучного царя. Он жалобно стонал.

— Ох... Спасибо, мои верные... Что царица?

— Не ведаем, царь-осударь: мы только что пришли к тебе — услышали сполох и пришли.

Из окон дворца кто-то крикнул:

— Вон он, еретик!

Димитрий услыхал этот крик и затрепетал всем телом.

— Братцы! Ох, обороните вы меня от злодеев, от Шуйских, обороните, Господа ради, милые мои, православные!.. Ведите меня к миру — на площадь — перед Кремль. Братцы вы мои! Милые! Я вознесу вас выше всех, озолочу вас... Боярских жён и дочерей отдам вам в неволю — всё добро их ваше будет... Несите меня...

В это время послышались яростные крики заговорщиков:

— Вон он! Вон он! Нашли еретика! Давай его сюда!

Заговорщики наступали. Стрельцы, сомкнувшись в строй, прикрыли своего царя.

— Стой! Ни с места!

Заговорщики не слушались. Стрельцы дали залп по дворянам — некоторых положили на месте. Заговорщики дрогнули, попятились назад.

— Тут, братцы, бьют стрельцы.

— Заряжай! — командуют стрельцы. — Стреляй их, лизоблюдов!

Лизоблюды окончательно смешались. Но в это время показался сам Шуйский, верхом на коне и с крестом. Приблуда, увидав его, бешено зарычала, бросилась тигром и вцепилась в морду коня. Конь одыбился и чуть не сбил Шуйского с седла. Собака кинулась на самого Шуйского, так что он насилу увернулся от её зубов.

— Цыц, проклятый пёс! Стойте! Стойте! — кричал Шуйский пересохшим горлом. — Куда бежите? От него не спрячетесь — он не таковский, чтоб забыл обиду. Это не простой вор — змий свирепый! Душите его, пока он в яме, а выползет-то — и нам горе, и жёнам нашим, и детям.

Заговорщики воротились. Стрельцы опять приложились к ружьям. Критическая минута! Вся Россия на волоске — на волоске несколько столетий, целая будущая история страны — на одном тонком волоске: уцелеет или не уцелеет этот неразгаданный «змий», задумавший так много, или вместо него над Русской землёй очутится властителем амфибия — враг телятины. Выдержит ли волосок?..

Нет, не выдержал! Слишком велика тяжесть, которая висела на нём: шутка ли — вся старая Русь на одном волоске — Русь великопостная, Русь сугубой аллилуйи и двуперстного сложения, Русь поповская и монашеская, Русь скоромной гусиной зубочистки, Русь мухи, попавшей в дароносицу и не обсосанной, Русь, боящаяся телятины...

Лопнул волосок!.. Кто-то гениальный закричал в толпе заговорщиков:

— Коли так — так идём, братцы, в Стрелецкую слободу, побьём их сук-стрельчих со щенятами-стрельчатами. Пущай они берегут вора, обманщика, злодея! Идём!

Стрельцы не выдержали. Сами бы они готовы были умереть, вынести великие муки, но детки их, жёны... Нет, это было выше их сил. Для детей и жён — они отступились от царя...

Опять осталась около него одна Приблуда: ни у него, ни у неё никого не было на свете...

Подошли заговорщики вместе с боярами и думными людьми. По лицам их видел несчастный, что его ожидало.

— Батюшка! — вскричал он, поднимая руки к небу. — Батюшка мой! Отец! Царь Иван Васильевич!.. Погляди на меня, на своего сына... Погляди, что со мной делают! Батюшка! Родитель мой! Защити меня...

— Какой он тебе батюшка, еретик окаянный! — закричал Григорий Валуев. — Пёс твой батюшка, сука твоя матушка...

Приблуда кинулась на оскорбителя и чуть не схватила его за горло.

— Цыц, дьявол! Цыц! Вот отец твой, окаянное отродье! — И он ножом отсёк ухо у собаки.

Димитрия подняли и потащили во дворец, в новый «парадиз» его. Сам он не мог идти: когда сорвался с лесов, то вывихнул себе ногу, зашиб голову, расшиб грудь... Он был несказанно жалок... Рыжая, угловатая, так крепко сидевшая на плечах голова, ещё недавно украшенная короной, дрожала. Лицо подёргивало. Глаза искали своих в толпе, но никого не находили... Только голубые, добрые глаза немца Фирстенберга глядели участно... Вон труп Басманова,