Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

вяленой баранины и пресных лепешек. Проводили его до хайсацкого озера. Стали ждать вестей. А Мурза захватил в улусах власть, объявил себя правителем. Выкупать своего бывшего повелителя он даже и не помышлял. Коварный Мурза уверил сородичей, что казаки казнили хана Ургая.

Меркульев учуял, как опасен Мурза. Этот деятельный и хитрый воитель мог объединить часть орды, обрушиться с войском на Яик. Гораздо лучше иметь в соседях присмиревшего и пощипанного хана Ургая. Но каким образом вернуть его к власти? Ургай жил в избе атамана, спал на перине пуховой в горнице. Узнал хан сразу о предательстве Мурзы.

– Пусти меня одну! Моя опрокинет изменник! Дай мне, Меркул, три казак с татарским ликом. Переодень этих казак в моя воин. Да вознаградит тебя Аллах! Отпусти, поверь в мой, атаман! – умолял Ургай.

Федул Скоблов посоветовал Меркульеву ринуться в короткий набег, взять в полон тридцать-сорок ордынцев. Мол, дай вознаграждение моему полку, двенадцать бочек вина… Молодцы мои тебе через день притащат басурманов. Полковник рассуждал так:

– Мы приведем их к Ургаю. Если они признают хана повелителем, дадим нехристям коней, оружие. И пущай хан Ургай начинает поход на свои владения с тремя десятками своих же ордынцев. Если муллы его поддержат, он быстро наберет войско. И пусть они воюют с Мурзой – хоть сто лет! Это будет выгодно для Яика и Руси!

– Нам потребна медная руда для пушек, полковник, – напомнил Меркульев.

– Не два горошка на ложку, – засмеялся Скоблов.

– Добро, тащи мне ордынцев. Да не пастухов немощных, а воинов. За овцепасов мы тебе не поставим и одной бочки вина.

Скоблов удивил Меркульева. Через два дня он приволок тридцать пленных ордынцев. Смошенничал полковник. Утаил, что ордынцы сидели у него в яме. Ну и вымогатель! Двенадцать бочек вина выторговал! Никому верить нельзя… Даже Скоблов обманывает. Нет, чтобы сразу признаться: мол, у меня есть пленные ордынцы! А он начал набег задумывать… Эх, разве вам провести атамана вокруг пальца? Меркульев сам всех вас объегорит!

Ордынцы оказались лучниками из погибшей тысячи Нургалея. Гордые и злые от неудачи, они явно не боялись гибели. Плечи и спины их бугрились яростно под охватами арканов. Один из них глянул на атамана так вызывающе, что Меркульев едва не зарубил его. А перед ханом воины преклонились мгновенно.

«Казаки бы убили сразу атамана, который проиграл сражение. Стали бы глумиться. В сущности, ордынцы нас добрее, – подумал Скоблов. – У казаков нет уважения к заслугам. Одержи сто побед – ты атаман! Ошибся – умри! Власть имущий не имеет права на ошибки! Это основа казацкого судебника! Лучше уж быть рядовым казаком!» – последние слова полковник произнес вслух.

– Ежли все будут рядовыми, кто ж отвечать станет за землю родную? – хитровато прищурил глаз Меркульев.

Ордынцев накормили досыта вареной бараниной, кулебяками. Одежду им выдали добротную, снятую раньше с убитых. Оружие вручил хан: сабли, луки и стрелы, арканы. Коней воины в степи отловили сами, кому какой понравится. Казацкая сотня сопровождала хайсаков до брода. Проводы были торжественными. Мальчишки руками вслед махали. Ордынцы смеялись, строили огольцам устрашительные рожи. Уходила с ханом Ургаем и Фарида, на вороном коне, вооруженная клинком и двумя пистолями.

– Прости, Фарида! На смерть посылаю тебя. Но будь нашим послом, дозорщиком, ухитрителем. Ежли Ургай победит, требуй обещанное: триста возов медной руды, кошму, семь тыщ баранов. И помни – бараны нам вообще не потребны! Овцы – уловка, отвод глаз. Ты на погибель идешь за медь для пушек.

– Присмотри за моим Соломоном, – попросила Фарида, смутясь.

– Не обидим шинкаря зазря, – великодушно пообещал Меркульев.

– Знахарка наворожила мне соперницу.

– Господи, да кому нужен твой мосол? – передернулся атаман.

– Сопернице твоей я ноги переломаю, – шутя напророчила Дарья.

Меркульев обнял Фариду на прощание, как дочь. Он ласково похлопал ее по спине тяжелой, горячей ладонью. Шлепнул по заднице.

– Неможно так! Меня любить не станут! – засмеялась Фарида.

– А я и не хочу, чтобы там тебя любили! – погрозил пальцем атаман.

Дарья вспомнила Насиму, всплакнула. Загубили одну хорошую девку, посылаем вторую черту в пасть. Фарида заметила слезы Дарьи, у самой задрожали губы. А плакать при казаках нельзя, снимут с похода.

– Поплачу в степи, – успокаивала Фарида сама себя.

– Ты вернешься, Фарида! – крикнул Федоска, впервые в жизни выговаривая букву «р».

– Твои бы речи да богу навстречу, – погладила сынка Дарья.

Фарида прыгнула на коня. Заплясал жеребец по-звериному, замотал головой, рвется в бег.

– Казаки живут отчаянно! – крикнул атаман.

– Умирают весело! – ответила Фарида.

И ушел ордынский отрядик за брод, поскакал в степь навстречу тревожной неизвестности. Казачки и дети махали им вслед. Все вспоминали любимицу Насиму. Все жалели Фариду.

– Пошто на смерть направил девку? – удрученно спросила Дарья.

– Такова уж моя судьба: посылать людей на смерть, на муки, на славу! Посылать на победы! На борьбу за казацкий Яик, за Русь!

В успех задуманного наскока никто не верил. На Меркульева и Скоблова смотрели, будто на спятивших с ума.

– Мурзу победить не так просто, – вздохнул Микита Бугай.

– Он перебьет энти три десятка за миг, пей мочу кобыл! – поддержал его Устин.

– С коих пор вы стали жалеть ордынцев? – дивился Герасим Добряк.

– А Фарида?

– И Фарида татарка. Даже хуже: татарка, обнюханная торгашом! Ха-ха!

– Не собирай сплетни-то, как баба.

– Даю на отрубление ухо, – начал было Гришка Злыдень, но его оборвали грубо:

– У тя ухо уже один раз отрубили!

– Я умру от горя, если Фарида погибнет! – писклявил шинкарь.

– Что ж ты не умер, когда мы у твоей Сары отрубили башку? – съязвил Емельян Рябой.

Больше всех шумел у брода Овсей. Он залез на укреп, размахивал длинными руками:

– Допустим, братья, что Ургай одолеет Мурзу. И вот он снова, предположим, станет правителем орды. Хан тогда почувствует силу и власть. Он сразу же изменит свое отношение к Фариде, к прежним обещаниям. С какой стати отдаст от нам семь тыщ баранов? Не висит же сабля над головой, можно не торопиться. Токмо молитва моя может спасти Фариду!

– Фарида-то не крещена, Овсей!

– Молись, молись, Овсей!

– Не смейтесь над святым! Помните, он ветер нам вымолил при поджоге степи? – заступился за расстригу Балда.

– Все победы казаков Яика от моих молений! Пора мне кошт увеличить! Давайте, казаки, договоримся… Ежли Фарида вернется моими молитвами, вы мне ставите каждый месяц по бочке вина! За счет казны войсковой. И так – двенадцать лет подряд!

– Один год! – начал торговаться Меркульев.

– Соглашайся, Овсей! – шепнул расстриге Федька Монах.

– Два года! – сбавил, но еще спорил святой.

– Один год! – неумолимо повторил атаман.

– Согласен! Я сотворю чудо, верну вам Фариду! Сказано в писании священном: «Все уклонились, сделались равно непотребными. Нет делающего добро, нет ни одного!»

– Ежли Фарида не вернется, я тя заклюю! – угрозил расстриге Герасим Добряк.

Меркульев в молитвы Овсея не верил, но верил его поразительному везению. Иногда атаман даже сомневался в себе. Мол, вдруг Овсей все-таки общается с богом. Почему же все его молитвы исполняются? Почему же иногда расстрига отказывается вершить молитвы?