Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

— А кто тебя цифири учит?

— Протопоп Силантий... он же по «крюкам» пению учит[253], четью-петью церковному.

— А мама не учит тебя по-тальянски?

— Малость учит так, без уроков, без книжки, а словесами токмо, дабы я всех любил чистым сердцем... А кто сей старик, что с мамой говорит?

— Он был первостатейным гостем, зело богат был и много помог своими богатствами построению Успенскаго собора.

— Какая у нево длинная борода!.. А знаешь, отчево борода растет и... ногти? — вдруг спросил княжич.

— Не знаю.

— А вот отчего... Я тебе прочту из «Златаго бисера»... — И, пользуясь тем, что мать занята была разговором со стариком, он снова отыскал любимую книгу... — Вот, смотри, — развернул он «Златый бисер» на 60-й главе... — «Ученик: Откуда растут власы?

Учитель: От брадавки, яже от стомаха идет, того ради, которой человек студеного прирождения, у того власы растут вельми долги...» А что есть... студеное прирождение ? — спросил юный физиолог, поставленный в тупик непонятными словами.

— Не ведаю. Може, кто не горяч кровию.

— Значит, сей старик не горяч кровию. А я горяч?

— И сего не ведаю.

— А вот и ногти... «Ученик: Откуда растут ногти? Учитель: От брадавки, яже идет от сердца, того ради старейшины людьски носят на перстех златые перстни, понеже мудрости наследие от сердца есть...» А вот дале сия книга говорит, отчего оный старик сед...

— О, per Вассо![254] — невольно улыбнулся Фиоравенти, развлекаемый болтовней ребенка. — Сия книга, вижу, вельми премудра.

— Да, вот... «Яко младенцы родими, — снова читал юный ученый, — беловласы или русы и черны и чермнии, тако и в совершенном возрасте, и донележе пребывают в силе и в крепости, тогда имеют кровь горячую и власы неизменны, яже на вся дни юностные донележе имать крепость. Егда же начнет человек старетися и крепость и сила его малитися, и теплота утробная уступати, тогда со студени начнет седети. Егда же стар имать быти, тогда едва и теплыми кожанами ризами согретися имать»...

— Уж таки-то чудеса! — набожно вздыхала мамка, не спуская умиленных глаз со своего вскормленника. — И как Господь умудрил дитя малое, ума не приложу! Все-то он знает.

— «Писание глаголет, — читал далее княжич, — человек блюдом от Бога, и кийждо, имать ангела своего хранителя, пасуще и хранище его, и егда приидет человек к концу, тогда святии ангели поимут душу его и не оставят, дондеже поставлена будет в вечной радости повелением Божим. Аще ли который человек умрет во гресех, тое душу поимут злии бесове и сведут в преисподний ад, и тамо будет во веки веков».

— О, Господи! Спаси и помилуй, — шептала матушка.

— А был один человек, который сходил в ад и возвратился из аду здоров и невредим, — сказал Фиоравенти.

— Кто сей человек? — с любопытством спросил княжич.

— Наш поэт, стихотворец Данте.

— Ах, Данте... Мама таково любит его!.. Так он был в аду и возвратился оттуду?

— Как же! Или княгиня тебе не рассказывала про него?

— Говаривала не однова, а что он был в аду, про то не сказывала.

Между тем Софья Фоминишна так была заинтересована разговором со старцем Елизаром, что и забыла спросить о цели его появления в Москве после десяти лет отсутствия.

— Пришел я к тебе, матушка княгиня, с горьким челобитьем, — сказал старик, вставая с лавки, — буди заступницей пред государем великим князем, твоим супругом, за родной град мой Хлынов. Обнесли ево изветом злым, сказывают, бытто наш Хлынов не по правде добил челом великому князю, и то — злое поклепство! Хлынов, отчина ево, великаго князя, служит своему государю без грубства и без порухи. Государыня княгиня! Смилуйся, пожалуй!

— Ах, Господи! — сокрушенно покачала головой княгиня Софья. — Рада бы я помочь твоему горю, всей душой рада бы, да только ты, Елизарушка, не вовремя просишь, опоздал.

— Как опоздал, матушка?.. На милость Господа и великаго князя сроки не положены. И из аду Господь вызволяет душу покаянную. И государь великий князь в своем праве миловать виноватаго, покель голова его не скатилась с плахи.

— В том-то и горюшко мое, старче Божий, что теперь уж и сам государь помиловать не волен, не ево теперь на то воля, — со слезами на глазах говорила растроганная княгиня.

— Почто не волен, почто!

— Ах, тебе неведомо... Слушай же: уж и гонцы давно воротились из Твери, из Вологды, с Устюга, с Двины, с Вожи, из Каргополя, с Белоозера, с Выми и Сысоли.

— Каки таки гонцы?.. Почто?

— Да спослались они во все те места, чтоб тамони рати неукоснительно шли на Хлынов, и те рати с воеводами московскими, с князем Данилою Щенятевым да с боярином Григорием Морозовым, чаю, уж под Хлыновым ноне либо по пути близко.

Ужас и отчаяние выразились на лице старика. Он весь задрожал и, вероятно, упал бы, если бы его не поддержал подоспевший вовремя Аристотель Фиоравенти.

— Боже мой, Боже мой! Вскую оставил Еси нас[255]...

XI. ХЛЫНОВ ОБЛОЖЕН

Действительно, рати всех поименованных в предыдущей главе областей быстро двигались к Хлынову.

Пощады Хлынову ждать было теперь невозможно. Все эти тверичи, вологжане, устюжане, двиняне, каргопольцы, белозерцы, сысольцы, все — давно питали злобу против Хлынова за его многолетние ушкуйнические набеги на эти области и разорения.

Утром 16 августа с колокольни Воздвиженья раздался страшный «сполох», такой страшный, какого еще никогда не слыхали хлыновцы. Думали, что весь город разом объят пламенем.

В ужасе все высыпали на городские стены... Глазам представилось страшное зрелище!.. «Аки борове, — говорит летописец, точно живые бори, точно темные леса двигались к городу несметные рати».

— Родимые! Отцы и братия! Конец Хлынову-городу! — кричал с колокольни звонарь, который первым увидел страшное зрелище и забил «сполох».

И воеводы стояли на стене, бледные, растерянные...

Среди них показалась с растрепанными седыми волосами страшная старуха и махала в воздухе привязанным к длинному шесту мертвым вороном...

— На них каркай мертвым карканьем, на них, на их головы, — хрипло, задыхаясь, кричала она.

Потом, распуская по ветру седые космы, вопила:

— Сколько волос на мне ноне и сколько смолоду было их, столько я, простоволосая, смертей напущаю на них! Все жабы, и нетопыри, и совы, все гады ползучие, все звери прыскучие, все утопленники, все удавленники, все опойцы, все мертвецы, што зарыты в сыру землю без креста и савану, без попа и ладану, все на них идите, трясавицы и люту смерть несите!

Это беснованье ужасом поразило хлыновцев.

— Звони на вече! — кричал Оникиев. — На вече, православные!