«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков

— Не припомню, чтобы обо мне мог так сказать хоть один человек. Из носящих юбку.

— Тогда в чем дело?

— Видите ли, в женщине, занимающейся искусством, всегда есть что-то жалкое.

Фыркнув, она вырвала из моих рук мольберт и обожгла взглядом. Этот взгляд обещал реванш. И меня аж в жар бросило от предвкушения этого реванша.

Надо ли говорить, с какой грацией блондинка спустилась с холмика? Задуманное ей удалось вполне. Убедившись, что я гляжу ей вслед, свистнула. И я, дурачок, тут же сорвался с места.

— Бегу, Джейн!

Да, ее звали Джейн. Спускаясь, она старательно не смотрела в мою сторону, феминистка…

Дед замолчал — опять в свой камин уставился. Только посасывал давно потухшую ферцингорейку.

Распахнулась дверь. Выскочившая на крыльцо бабка принялась лупить скалкой по диффузной пси-антенне. Бабушка обожала сериал «Похищение белокурой арверонки».

— Неделю прошу отремонтировать, но в этом доме нет мужчин!

В мою сторону не смотрела: взрослый человек, а всерьез дуется из-за какой-то древней, трехсотлетней посудины.

Очередной удар чуть не снес бетонное основание пси-диффузки. Дверь захлопнулась.

Первым перестал изображать поваленную статую Колька, самый смелый из нас.

— А что такое феминизм, дедушка?

— Феминизм, Колька, это социализм дурнушек — самая страшная американская зараза. — Дед осмотрел свой кулак, габаритами с коробку от видеокуба. — Русским дамочкам иногда еще удается вправить иммунитет, но не американкам. Тут чистая медицина начинается. Маниакальное воспаление мозжечка, и все такое. Жуть. А я, честно скажу, не силен в медицине.

Дедушка раскочегарил трубку, а в моей голове искрой проскочила удивительная догадка: вовсе не по американским коммунистам скорбит он сегодня! Пока я поражался собственному интеллекту, мой старик продолжил.

⠀⠀

⠀⠀

Дурацкая, доложу вам, попалась планетка. Деревья пластмассовые, трава из капрона, а где газон износился — каблуки звенели по металлу. В городке ни банка, ни тюрьмы, ни аптеки, ни телефонов. В общем, рай. Вывеску нашел одну-единственную: «Салун "Мэрия"». Конечно, никто и никогда не сыщет в галактике города без мэрии и салуна, но чтобы совместить городское управление с кабаком? Не силен я в американском самоуправлении, но здесь явно была его высшая точка.

К вечеру все там и собрались. Колонисты называли Джейн мэром. Она хлопотала за стойкой. Белокурые волосы, клетчатая мужская рубашка, плотно сидящая, как на мраморной Венере, юбка. Красавица! Она и не думала играть в незамечалки. Усадила рядом, поднесла стаканчик, улыбнулась. От ее удивительной улыбки, как от хорошей музыки, почему-то становилось жалко себя.

Вдруг на глаза попался сидевший в кресле старик. У него были явные нелады с ногами. Вот то, что мне надо! Я взял у Джейн клетчатый плед и задрапировал больного ниже пояса. Тот не возражал. Здесь никто не умел спорить. Почти.

Старик и поведал мне историю превращения планеты в аквариум. Все началось с умника, давшего роботам мозги. Колонисты сначала торжествовали: пусть железные чурки строят нам коммунизм, а мы не будем ни пахать, ни сеять — лишь срывать плоды с щедрого кибернетического древа. Взвалим обузу на стальные плечи!.. И роботы делали всё. Пока не изобрели механизм воспроизводства и не заполонили собою недра планеты, не перестроили ее в куб и не засадили своих создателей в аквариум. Так они стали для людей робогами…

Запомните, мальчишки! Никогда и никому не отдавайте нашу тяжкую мужскую ношу работы и воспроизводства!.. Ладно, продолжаю.

Сказав это, проницательный старик заулыбался:

— Не думай, Ваня, есть вещь, которую мы делаем своими руками. Мы пошли против самих робогов! Поначалу робоги ломали наши изделия, но мы их собирали снова и снова. И мы победили, Ваня. Смотри!

И тут же кто-то из посетителей салуна вскочил и распахнул створки шкафа в углу.

Побери меня Большая Комиссия! Никогда не видел такого разнообразия унитазных бачков. Инкрустированные, под малахит, из чистого золота. Проклинал бы себя всю жизнь, если бы в тот миг не выразил полного восхищения.

— Уверен, что в будущем робоги позволят нам делать и унитазы! Только не дожить мне до великого дня. — И по небритой щеке скатилась слеза. — Увы, Ванечка, недолго мне любоваться этой красотой. Вывих ноги — при коммунизме это смертельно. Да, раньше у нас хоть были специальные учреждения, где человека готовили к встрече со смертью, где каждый мог спокойно умереть. Больницами назывались. А теперь больных просто…

Старик поник. Остальные потупились.

И вдруг запахло машинным маслом. Стена с лязгом откатилась в сторону. Повалил кирпичный дым. Пол задрожал под грохочущими шагами. Гремя ржавыми крыльями, из провала выскочила хваткая парочка робогов, под четыре метра каждый. Ухватили крючьями кресло и поволокли жертву в механическую преисподнюю. Старик закатил очи горе. Остальные глаза опустили. Я поднялся.

— Ваня, не надо! — закричала Джейн, но мы уже сцепились. Первый робог развалился сразу, зато второй… Напряженным мускулом пришлось объяснить: рыбка ему попалась не по зубам, а если по зубам, то кастетом.

Робог рухнул. Я вышвырнул металлолом, задвинул стену, вправил старику ногу, а Джейн, раскрасневшаяся, строгая, наладила тем временем выход на улицу. Как ловко она управлялась с этими баранами, я не мог налюбоваться! Любовался, и с тройкой напавших робогов разобрался машинально. Да, сотый калибр — удивительное оружие.

Дальше? На организацию бучи против господства робогов оставались секунды. Планета уже получила сигнал: в ее аквариуме завелась чересчур боевая рыбка. И для революции здесь было лишь одно подходящее место.

Рука на сканфере, унитазный бачок за спиной — к патриотической речи все готово. Но чем пронять сердца американцев?

Воздел бумажку в миллиард долларов. Ноль эмоций! Напомнил: ваши славные предки делали лучшие в мире автомобили, компьютеры и унитазные бачки. Они продавали хлеб самой России. Ничего!

— Проснись, американец! За тебя работает масломазый. Тобой помыкает баба. За мной, и мы перекуем куб на шар!

Никто не расправил плечи.

Тогда я смело бросился в историю:

— Мужики, вспомним великую дату — Четвертое июля!

Клоун на кладбище — так я выглядел. Только один в толпе, рыжий, заухмылялся.

— Эй, рыжий, в твоей душе не погибла гордость за славный день?

— Еще какой! — Рыжий расплылся до ушей и, придвинувшись ко мне, зашептал в ухо: — Не пойму, Вань, как ты узнал, что четвертого июля я попробовал сразу с тремя… Ну, ты понимаешь?

Я с отвращением слушал, а сам наблюдал, как батальон рогатых роботов надвигался на городок.

Оставалось взять последний аккорд.

— Эй ты, сопляк! — ткнул я пальцем в давешнего знакомца-ковбоя. — Быстро ко мне!

Красавчик сделал пару шагов и остановился. Ошметки мужской гордости!.. Я отстегнул сканфер и стал обзывать парня последними словами. Что ж,