Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

– Чуждо сие для честных людей! Не надобно такое простому народу! И кощунственно! Я, к примеру, в котле! А у Марьи Телегиной даже корова в раю! – брызгал слюной Собакин.

– Бей праведников! – бросил клич Герасим Добряк.

– Разойдись! – пытался навести порядок атаман. Но драка началась. «Черти» и «мученики» с яростью набросились на святых. И колья в ход пошли, и камни. «Праведники» отбивались кулаками, дубьем и грязной бранью. Меркульев не дрался, отошел в сторону. Он с любопытством наблюдал за побоищем. Вот Нюрка Коровина вырвала клок волос у Марьи Телегиной. Марья сильным ударом опрокинула подругу в грязную лыву. А ведь на защите брода эти бабы поднялись в глазах атамана до высот величия. Почему же человек то велик, то ничтожен, суетен?

– Какой смысл в этой дурацкой потасовке? – спросил Меркульев.

– В этой стычке смысла больше, чем было его в бою за брод. В бою, которым ты руководил! – ответил Охрим.

– Если бы я стал правителем мира, я бы повелел казнить в первый же день всех художников.

– Бодливой коровке бог рога не дает.

– Я шуткую, Охрим. А ты всурьез! Да и Бориска – стервец!

– Почему?

– Что ты знаешь? Дружок мазилки Ермошка червонцы драл с тех, кто в рай помещен! Марья Телегина попросилась в рай с любимой коровой Зорькой. Это ей обошлось в сто золотых! По-моему, и моя Дарья заплатила хорошо. Слышал я краем уха их шепот. Нюрка Коровина поскаредничала, отказалась платить. И в рай, как видишь, не попала! А больше всех за эту картину выложил золота Соломон. Дабы казаков остротой тянуло в шинок. Изобрел приманку. А мазня – обман!

– Ты возводишь поклеп на мальчишек, атаман!

– Попытай их сам, Охрим.

…Толмач подошел к Бориске и Ермошке. Они стояли в обнимку, следили за потасовкой, кричали. На Охрима мальчишки долго не обращали внимания. Бориска первым почувствовал его пристальный взгляд.

– Что, дед Охрим? Понравился мой «Страшный суд»?

– Понравился.

– Дал бы десяток золотых нам за образ свой в раю, – бросил небрежно Ермошка.

– Так вы плату сдирали с казаков за рай?

– Нет! – махнул рукой Бориска.

– Как нет? А за корову сколько взяли с Марьи Телегиной?

– Это не я. Ермошка сорвал с нее сто золотых.

– Но корову в рай протащил кистью ты?

– Лучше уж корову, чем плохого человека.

– Скажи честно: кого за деньги в раю поместил? Дарью? Меркульева?

– Неправда, дед Охрим! Задаром я их там наляпал. И Марью Телегину задаром. Сто золотых мы с Ермошкой за корову взяли. Всех бесплатно я рисовал, кроме одного…

– Кто за плату в рай пролез?

– Шинкарь!

– Продаешь свою кисть шинкарям и богачам, не станешь художником! – клевал зло Охрим мальчишку.

– Валяй, дед, мимо! А то я тебя самолично перетащу в ад! – запетушился нахальный Ермошка.

В станице сирота Ермошка после похода на Магнит-гору считался взрослым казаком, поэтому он мог говорить на равных с любым есаулом и атаманом. Да и толмач у казаков Яика – не самый почетный человек по умению. Уважают хорошего кузнеца, пушкаря, солевара, порохомеса, тачателя сапог, пимоката, бондаря… Дед Охрим глянул на Ермошку презрительно, сплюнул и отошел. Драка затихла. «Черти», «мученики» и «праведники» выглядели одинаково: рожи побиты, в синяках и ссадинах. По этой причине, видимо, казаки ширились и завалились гурьбой в шинок.

Но Соломон был недоволен. Казалось, много народу в шинке, тесно. Да ведь всего-то двадцать-тридцать казаков из городка пьют вино. А остальные почитают зелье пакостью. Токмо по великим праздникам поднимают чарку.

Цветь девятнадцатая

– Эй, в яме!

– Что? Ктось энто?

– Зойка, энто я!

– Ты, Остап?

– Ну!

– А я тебя не узнала по голосу.

– По приметам – к богатству.

– Богатейничай. Ты сегодня сторожевым?

– Ни! Сторожевой Балда.

– Спит? Пьяный?

– Храпит. Хмельной.

– А ты меня пожалел, Остапушка?

– Ни! Полюбопытствовал.

– Чо тути щекотного?

– Вонь у тебя жуткая в яме.

– Герасим Добряк дохлых крыс и удавленных кошек под решетку каждый день бросает. Ермошка уронил убитого кобеля. Бабы выплескивают помои. Токмо Вошка Белоносов и Гунайка Сударев дали мне хлеба.

– Ты отодвинься малость от гнилого трупья.

– Не можнучи! Дарья Меркульева мне ноги березовым поленом сломила. Одну руку Устин Усатый совсем вывернул из плеча. У меня околелость и недвижность.

– Так ить за тяжкие преступы, Зойка.

– Поклеп! Я свята, аки богородица! Навет!

– Как навет? Разве ты не травила гусляра Ярилу?

– Кому ты веришь, Остап? Для чего мне было морить энтого старца? И где бы я достала яду? Знахарка терпеть меня не могет. Она и оговорила меня, ведьма.

– Горбуна-мужа ты ж убила.

– То ради тебя, Остап. И бил он меня по-зверски. Я тебя люблю.

– Ты с грекой снюхалась, мне изменяла.

– Не смеши меня, Остап! Разве можно обниматься с колючим татарником? Разве можно нежиться с мертвым? Соломон – энто дохлый кобель!

– Но у тебя брат – царский дозорщик!

– Откуда я знала, что мой родной братец стал московитянским соглядатаем? Думала, он просто обманщик. Гуслярам всегда бросают за песни много золота.

– Твой братец вырвал цепь и утек из подземелья Меркульева. Два дня за ним гонялись по степи три полка.

– Поймали?

– Ни, как в воду канул.

– Какой же он мне брат? Сам трусливо сбежал, а меня, безвинную, бросил на муки.

– Неуж на тебе клевета?

– Оговор! Спаси меня, Остапушка-лапушка. Я тебя завалю золотом. Братец мой найдет меня. А он выведал, где схоронена утайная казна. Мы с тобой убьем моего брата. Завладеем казной. Да и мой схорон богат. Семь тыщ золотых. Пропадет золото.

– Не позарюсь на золото. А вот жалко, ежли ты безвинная.

– Истинный крест, безвинная!

– Лови, Зойка, аркан! Надень петлю под мышки, я тебя вытяну. Так, так, не суетись. И унесу я тебя к тетке. Она укроет тебя до весны. Не заглянет Меркульев в каждый подпол.

– Потише тяни! Ой-ой, больно!

– Терпи. С того света волоку.

– Ты бы, Остап, украл у шинкаря какую-либо вещицу. Подбросил бы ее до утра еще к энтой яме. Дабы на него упало подозрение. Будто он меня высвободил из-под стражи.

– Ладно. У Соломона зипун сушится на дворе. Пойду оторву застежку и подброшу к яме. Меркульев скор на расправу. За наветную застежку он сдерет заживо шкуру с торгаша.

Цветь двадцатая

Умерла та курица, что несла золотые яйца. Остожья ястребино охолодели, не укроешься и в сене. Скоро белые шмели закружатся, покроется река шугой, льдом. И тогда до зеленого цветеня не побывать вместе вольготно юницам и подросткам. На посиделках зимних они отираются в закоулках. Завсегда их грубо гонят. Там царствуют девки, что кровь с молоком, невесты. Там атаманствуют рослые парни-женихи!

А вся любовь первая, самая острая, до слез ночами думная, у тех, кому по тринадцать-четырнадцать лет. Дуняша Меркульева влюбилась в Ермошку во свои двенадцать зеленоглазых годков! Груня Коровина умирает по Хорунжему. Приходила она к нему, в ноги падала, горько плакала.

– Ты же дочка мне, Груня! Тебе всего пятнадцать рокив! А мне сорок пять! Одуванчик ты мой рыженький! Не гожусь я тебе в любови и в мужья. Через десять – пятнадцать лет буду я стариком седым…

– За десять лет счастия я и помереть