Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

пристани ярлы и предводители варяжских ватаг вели совет, куда будет следующий поход. Когда Рарог спустился к пристани, вопрос уже был решён: первый жертвой удалых мореходов станет Сицилия. Заметив подошедшего Рарога, Рорик опять подзадорил:

— Ну как, Ререк, сходишь напоследок с нами в тёплые моря, повеселишься, а то княжеская жизнь супротив морской, что варево без соли, пресная больно! — Дружный хохот вожаков варяжских и нурманских ватаг сотряс морской воздух.

Рарог улыбнулся на шутку, прошёл вперёд, легко вспрыгнул на большие бочки и громко молвил:

— А я вам, честные ярлы, князья и старшины ватаг, вот что хочу предложить. Знаете все, что хаживал я с вами в такие походы прежде, а нынче не хочу. Потому что пока мы по чужим морям грабежом занимаемся, наш люд в Словении от такого же грабежа страдает. Спрашиваю я вас, сильные, смелые и испытанные в боях воины, если не мы с вами защитим пахарей, рыбаков да мастеровых, кто ж тогда? А как речёт мой учитель, волхв Ведамир, «чтобы убить человека, сноровка нужна, но чтобы защитить его, втрое больше требуется». Потому к тем, кто в себе силы только для разбоя чует, я не обращаюсь, слова мои для тех, кто втрое сильнее, кто защитить может. Идите ко мне в дружину, пусть земля Словенская станет вашей родной, хватит по чужим шляться! Пусть дети ваши и внуки на той земле родятся и взрастают, а вы, состарившись, меч свой и удаль варяжскую детям своим передадите, а вместе с тем честь свою родовую, разбоем не замаранную! Кто желает в дружине быть, подходите к воеводе моему Ольгу!

Неожиданное предложение Рарога вмиг всё смешало в уже сложившемся уговоре о грядущем походе. Кто-то задумался, кто-то, находясь под влиянием выпитого, вообще не мог уразуметь, что за непонятные словеса речёт новый словенский князь. А некоторые стали переходить на сторону, где стоял несколько растерянный Ольг, только сейчас узнавший, что он воевода княжеской дружины.

— А много ли платить будешь за службу, Ререк? — ехидно спросил один из нурманских ярлов.

— Дурень, он тебе предлагает жизнь, достойную воина, а ты, как купец, о барыше печёшься! — вместо Рарога ответил поморский ватажник.

— Нет, я лучше с Рориком пойду на Сицилию, у него заработок верный!

— И мы готовы присоединиться к тебе, Ютландец! — прогремело над толпой из стана рослых, как Свентовидовы всадники, воинов, и кто-то помахал стягом с изображением волка. — Сколько у тебя кораблей? Наши два десятка не помешают? Только треть добычи наша!

— Лютичам дай волю, — буркнул Трувор, — лишь бы в сечу, а с кем — своими или чужими — не важно… Эти, похоже, только ради сговора о морском походе и прибыли на Руян, поскольку самым главным градом считают свою Ретру с храмом Радогоста.

— Когда мы встретились в Волине, лютич в шкуре рёк, что вы, ободриты, их стольный град порушили, — вспомнил Ольг.

— Отстроили они его, божество из чистого злата отлили, а храм ещё пуще украсили и на острове непроходимом поставили, куда только одна дорога ведёт. Их Радогост, как и Свентовид, тоже предвещает судьбу, и многие люди идут вопросить оракула… — Трувор что-то хотел сказать ещё, но их разъединили.

Вокруг шли споры, перепалка, каждый говорил своё, люди сновали туда-сюда. В это время мать Рарога, пробившись сквозь орущую толпу к помосту на бочках, протянула сыну руку. Он легко подхватил её и осторожно поставил подле себя. Тут отчаянные ярлы и главари ватаг от неожиданности даже перестали кричать друг на друга.

— Я Умила, мать Рарога, Синеуса и Трувора, я их родила и вырастила, но сегодня после сказанных тут слов, хочу поклониться старшему земным поклоном. — Умила широко поклонилась сыну. — Благодарю, сыне, за то, что слово о Роде молвил. Забыли из вас многие, что Род вас породил, и силу дал, и сноровку, чтоб вы ему служили и защищали его. Нет тому помощи Рода, кто о себе только мыслит, так и останетесь со своей мошной, без Лада и Доли.

— Верно мать речёт, — прокричал кто-то, — пока мы по чужим морям болтаемся, наших сестёр да братьев саксы и франки онемечивают, а папские слуги верой своей охмуряют, так скоро ничего от родов наших не останется!

Наступила сумятица, встречное движение: одни князья и вожаки двигались к Ольгу, другие в обратном направлении. Рарог благодарно поцеловал мать и бережно снял её с помоста. Они подошли к Ольгу, вокруг которого собирались главари ватаг. Были то в основном, русы, но и некоторые нурманы, что жили на полуденном берегу Варяжского моря и частично уже ославянились, и франки, и фризы, и саксы. Все они теперь становились единой дружиной варягов-руси словенского князя Рарога-Ререка, Роду коего сам Великий Свентовид предрёк тысячу лет царствования.

Ольг ощущал в голове некое кружение, будто после доброй чары крепкого эля или греческого вина. Ещё недавно он был просто боевым побратимом Рарога и вдруг, нежданно-негаданно — воевода, как по волшебному мановению самого Свентовида. Он едва успевал оборачиваться и назначать подходившим к нему отчаянным морским воинам встречу на следующее утро тут же, у причала. До утра пусть подумают, протрезвеют от вина и мёда, и завтра решат окончательно. Занятый разговорами с главарями ватаг и прочим морским людом, он всё сильнее ощущал на себе чей-то взгляд, но разобраться, кто так прикипел к нему очами, не мог из-за новых и новых желающих влиться в дружину Рарога.

— Что, брат, Солома, снова ватагу собираешь? — раздался вдруг знакомый голос на словенском. Ольг медленно повернулся, и тут же оказался в крепких объятиях трёх бородатых викингов.

— Шульга, брат, откуда ты? Живой?! Бобрец, Окунь! — очи кельта сами собой увлажнились. — Я ведь думал, вы все полегли там, на «Медведе»….

— На драккаре решили, что ты убит. После того как твоё тело упало в воду от удара Фридмунда, Лодинбьёрн заорал так, что, кажется, драккар вздрогнул. Косматый кинулся на своих воинов и одного за другим отшвырнул от нас, оставшихся в живых. Он орал и ругался, обещая передушить и скормить рыбам всех, кто сейчас возьмётся за оружие, хотя сам еле стоял на ногах, ты ведь ранил его в руку, и он потерял много своей медвежьей крови.

— Сколько вас осталось? — дрогнувшим голосом спросил Ольг.

— Четверо. Ярл даже не стал наказывать никого за случившееся, свара между викингами за добычу — дело