Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

– Что ты ведаешь о счастье, Груня? Я в двенадцати странах побывал, а счастья не видел. Иди-ка домой, рыжик. И не плачь, утри слезы. Никому не скажу я про твою девчачью глупость.

Хорунжий-то промолчал, но Грунька рассказала про любовь свою полынную подружке Верке Собакиной. А подружка – сама страдалица. Нравится ей безответно Остап Сорока. Почти все девоньки на станице обижены судьбой, несчастные. Малаша Оглодай тянется к Антипу Комару, как цветочек к солнцу. Лушка Хвостова на Матвея Москвина заглядывается, на женатого! С ума девчонки посходили, выбирают сердцем матерых казаков. А на своих одногодков не обращают внимания. Да и глупее юниц всегда, во веки веков, в этом возрасте подростки. Быстрее наливается и вызревает колосок девичий.

Горел и потрескивал весело в ночи последний костер осени. Луна блестела серебром с чернью, сеяла по реке рябую дорожку. Медный пастух над шинком грудь отважно выпячивал. Собаки лаяли, отпугивая от курятников нахальных лис. Колдунья-знахарка на свинье в степь ночную поехала. Бориска бросал в огонь хворост, смотрел на пляску оранжевых призраков. И видел он красных человечков, которые убивают друг друга. Облик чудищ вырисовывался, тела плясуний…

За Бориской наблюдали молча с опрокинутой рассохшейся на берегу лодки Груня Коровина, Варя Телегина, Лада Скоблова, Лапша Оля, Верка Собакина, Мокрида Суедова, Олеся Меркульева и маленькая Глашка-ордынка. По другую сторону огнища грелись, сидючи на бревне, Митяй Обжора, Прокопушка, Тараска Мучага, Андрюха Бугаенок, Гунайка Сударев, Вошка Белоносов и Ванька Балбес. Все заискивали перед Бориской, говорили с ним ласково. Картина «Страшного суда» на шинке никому не давала покоя, хотя святым там давно выкололи глаза, а у некоторых чертей оскоблили лики. Соломон строил новую харчевню, большую, просторную. И заказал шинкарь написать ужасы маслом внутри, дабы посетители могли пить, есть и любоваться «Страшным судом». Всем хотелось попасть на картину.

– Помести меня в котел, но токмо нарисуй! – просила Мокридушка.

– А меня рядком с Хорунжим, не важно где: в аду или в раю! – шептала Бориске Груня.

Не обращал никакого внимания на Бориску один Тарас. Он и сейчас смотрел в степь. Никак не мог оторвать глаза от ведьмы, скачущей на свинье.

– Поехала колдунья, – тихо произнес он.

– И куда она шастает по ночам? – певуче протянула Лада.

– Могилы разрывает. Хороводится со шкилетами.

– К нам ночью как-то шкилет стучал в ставень, – поведала Оля.

– В бурю шкилеты бесятся. Прыгают, костями гремят. Могут одинокого путника искусать до смерти.

– А петух прокукарекает наутро – падают шкилеты. Даже до своих могил не успевают добраться.

– Потому и много так в степи шкилетов, – согласилась Варька.

– Нашу заимку окружили как-то шкилеты ночью, – начал рассказывать Тараска Мучага. – Семь овец на базу порезали. Ломятся в дом, двери с петель срывают. А тятька пьяный, не могет нас оборонить топором. Матушка плачет, сестер моих сунула в подпол, приготовилась ко смерти. А я через сени под крышу залез. Зажег фитиль у полена с порохом, которым рыбу глушить. Зажег и бросил во двор. А сам петухом притворился и начал кукарекать: «Ку-ка-ре-ку! Ку-ку-ка-ре-ку!» Полено-то как бабахнет! Нечистая-то сила как бросится наутек! Аж забор повалила!

– Поди, медведь был? – спросил Прокопка.

– Неуж я не отличу медведя от шкилета? – обиделся Тараска.

– Обнаглели шкилеты!

– Хоть из дому не выходи ночью!

– Того и гляди вцепятся в горло.

– У Овсея бочку вина украли, укатили в степь.

– И вино пьют, и детей грудных едят!

– Мальчиков или девочек?

– Предпочитают девочек. Девочки размягчают у них кости.

– Ужасть-то какая!

– А колдунья, говорят, ест мальчишек!

– Ведьма, знамо, грызет мальчишек. Гриньку-то у Аксиньи она сожрала. Притворилась свиньей и съела.

– Но зачем же все-таки колдунья в степь на борове ездит?

– Я знаю! – сказала Верка Собакина. – В лунные ночи ведьмы устраивают шабаш. Оборачиваются они прекрасными девами. Диавол их раздевает. И пляшут они голыше с чертями. А черти хихикают и дергают их за титьки!

– Ты видела, што ли?

– Люди знающие говорят…

– Глупости! – забарабанила пальцами по лодке Олеська. – Глупости! Дунька наша тож ездила с колдуньей ночью в степь…

– На чем ездила?

– На свинье! Боров-то здоровый у знахарки. Вдвоем садились они и ездили на Урочище. Никаких шабашей там нет. Ищет хряк коренья целебные.

– И не убоялась Дунька?

– Чего ей страшиться?

– Ведьма всегда ведьма. Отдала бы вдруг Дуньку на съедение шкилету али поджарила бы на костре.

– Она при колдовстве зажаривает сердце петуха. И Дуняха уже почти все ее тайны проведала. Умеет варить яды, зелья, снадобья целебные и приворотные…

– И колдовать научилась?

– Постигла ворожбу и колдовство.

«Приворожила бы ко мне Хорунжего!» – подумала грустно Груня.

– А я не верю! – плюнул в костер Гунайка.

– Чему не веришь?

– Дуньке твоей не верю!

– С какой стати?

– Кто с ведьмой водится, тот сам нечистью становится!

– Правильно! – поддержала его Мокридушка. – И твою Дуньку диавол разболокает до охальной гольности. И она пляшет с чертями нагишом!

– Может, и ее черти за титьки дергают? – ехидно прищурилась Олеська.

– Дергают!

– Хи-хи! Так у нее ж сисек-то еще нет.

В усадьбе Меркульева послышались шум, крики, яростный лай кобелей, визги. Все замолчали, повернули головы, смотрели с настороженным ожиданием в сторону атаманова дома. Лунные сумерки зыбки. Но Олеська заметила, как над забором у скотного база метнулась тень. Неужели к ним лез вор и злодей? Наверно, Гришка Злыдень овечку воровал да нарвался на волкодавов. А может, царский дозорщик, который удрал из подземелья? Много лихих людей. Черная тень двигалась от меркульевской усадьбы прямо к костру у берега реки. Прокоп вытащил из-за пояса пистоль. Тараска вооружился дубиной. Андрюха Бугаенок обнажил клинок…

– Стреляй! – торопил Гунайка Прокопа.

– Я вам выстрелю! – пригрозил Ермошка, подходя к друзьям.

Легкий зипун у него болтался клочьями, из штанов на заду был вырван клок. Он смутился, увидев девчонок, пытался прикрыть рукой зад, оголенный и окровавленный укусами злых собак. Искромсаны были у него клыками волкодавов и руки.

– Что случилось? – дрогнул голос Олеськи.

– Я думал, что ты дома – полез через тын. А у вас кто-то пустил кобелей с цепи. Еле от бешеных отбился. Одного зверюгу придушил. Сунул ему руку в пасть. А второй волкодав меня одолел. Схватил через ворот зипуна за горло. Был бы я растерзанным, други, ежли бы не Дунька. Она выскочила, зарубила собаку топором. Не пужайтесь, что я весь в крови. Энто кровь кобеля!

– Ты не ходи ко мне, Ермоша! Никогда не ходи! Не надо! – поникла Олеська, закрыв лицо ладонями.

– Я Ермошу люблю! – крикнула Глашка.

Девчонки захохотали. Ордынка прижималась щекой к окровавленному заду Ермошки. Из лунной зыби к огню выскочила Дуняша. Бориска бросил в костер охапку хвороста. У Дуни слезы олененка на глазах.

– Отец волкодавов пустил с цепи!

– На меня? – удивился весело Ермошка, разглядывая большой клок черных волос, вырванных у кобеля.

– Сохрани, – посоветовал Прокоп.

– Сохраню. И продам когда-нибудь за три золотых… Скажу, что энто клок из бороды Исуса Христа.

Цветь двадцать первая

Ударит копытами полк Хорунжего у Яицкого городка – поднимутся волны у моря синего. Сверкнет молния над землей казацкой – прогремит гроза над тремя странами. Велик Яик