«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков

Ред махнул рукой и презрительно хмыкнул.

— Не городите чушь. Просто, предпринимая желательное вам действие, вы не думаете, что оно может иметь и нежелательные последствия. А если на то пошло, то и плохие поступки могут иметь положительные результаты, которые сказываются со временем. Скажите-ка мне, кто оказался сейчас в лучшем положении — потомки тех негров, которых самым жестоким образом похитили и продали в рабство, или потомки тех, кто остался на родине?

— Работорговля аморальна! — воскликнула она.

— Разве я об этом говорил? Мораль здесь вообще ни при чем. Смотрите, я родился американцем, и я благодарен судьбе, но я не могу её благодарить за то, что миллионы людей умерли от голода в Ирландии или в трюмах плавучих гробов, пытаясь добраться сюда. Дело не в том, что хорошо, а что плохо, что справедливо, а что нет. Систему это не интересует. Измените один из её компонентов, и она непременно прореагирует — возможно, спустя много лет, и так, как вы совсем не ожидали. И как вам вовсе не понравится. Вот это и есть наша работа. Обычно мы добиваемся именно таких побочных, скрытых последствий, которые на первый взгляд отнюдь не являются целью воздействия. К тому же я говорил, что теперь мы занимаемся только тонкой корректировкой.

— Великолепно. Просто грандиозно. Вы с вашими приятелями изменяете человеческие судьбы, но никто не должен волноваться, потому что вы изменяете их только чуть-чуть!

— Без регулировки даже приборы не работают.

— Нет. Не лезьте в чужие судьбы.

— Ах, laissez faire? Вы мне напоминаете теоретиков бизнеса или «зеленых». У вас тоже укоренился этот мем — «Не нужно вмешиваться».

Саре не понравилось, как он это сказал. Его слова прозвучали так, будто все свои убеждения она подцепила от других, словно заразную болезнь.

— Преднамеренное вмешательство человека делает события противоестественными, — сказала она. — Оно разрушает экономику и экологическое равновесие. Исторический процесс должен течь свободно. Как река. — Она взмахнула рукой.

Ред рассмеялся. Он хохотал, закинув голову и шлепая себя по коленям.

— Что здесь смешного? — спросила она с подозрением.

— То, что люди вроде вас считают поведение человека противоестественным. А что же такое, по-вашему, история, мисс Бомонт? Не что иное, как постоянное вмешательство человека! Люди вечно пытаются либо изменить ход истории, либо воспрепятствовать его изменениям. Наполеон, Иисус Христос, доктор Кинг — все они имели собственное видение будущего и пытались сделать так, чтобы оно наступило. Да вы и сами делаете то, в чем обвиняете нас.

Она почувствовала, как у нее загорелись щеки.

— Не поняла вашей шутки.

Он поманил её пальцем.

— Ну-ка, расскажите еще раз, что вы там задумали сделать с Эмерсон-стрит? Вы же пытаетесь изменить историю Капитолийского холма, разве нет? Вы покупаете и продаете дома, чтобы изменить характер его заселения. Вы вмешиваетесь в жизнь людей, не спросив их и даже не поставив в известность. А захотят ли местные жители иметь соседями ваших новых господ? Может, им нравится, как они живут сейчас.

— Минуту…

Но он не дал ей выговорить ни слова:

— И вы делаете это втихомолку ради собственной выгоды — в точности как мы, — потому что, узнай кто-то о ваших планах, они не состоятся, и вы не заработаете кучу денег. Единственная разница между тем, что делаете вы и что делаем мы, — в том, что мы работаем лучше! Мы пользуемся статистикой и научными методами. Но подправить историю пытается каждый человек, причем ежедневно. Так что не надо при мне залезать на пьедестал высокой морали. Подумайте, морально ли вмешиваться в историю невежественно и наугад? Лучше ли действовать вслепую?

— Я имела в виду совсем другое, — с трудом выговорила она.

Он скрестил руки на груди.

— В самом деле? Интересно узнать.

— Мы, все остальные, не убиваем людей!

Он застыл неподвижно, потом кивнул.

— Здесь вы правы, — признался он. — Хотя я мог бы возразить, что попытки играть с историей вслепую угробили столько людей, сколько «им» и не снилось. Уже давно дела Общества обстоят неладно, очень неладно. — Он потер руки. — Послушайте, когда Кроуфорд и все остальные основывали Общество Бэббиджа, они вовсе не имели в виду того, что происходит сейчас. Вспомните, ведь они пытались спасти мир.

— Очень мило с их стороны, — едко заметила Сара.

Мелоун был явно задет.

— Да, пытались, — настойчиво повторил он. — Нет, я не говорю, что никто при этом не пострадал. Люди из-за них гибли. Взять хотя бы войну между штатами… Мы до сих пор не разобрались, почему она случилась. Что-то было упущено в уравнениях. Но люди так или иначе умирают. Только в редких случаях Основатели считали нужным устранять отдельных лиц.

— Обратитесь в Ватикан. Может быть, их канонизируют.

Он поджал губы.

— Я их не оправдываю. В любом случае они не были святыми. Они делали то, что считали необходимым; и это нередко причиняло им страдания. Они никогда не санкционировали устранение кого-нибудь просто так или ради самосохранения. Все делалось во имя лучшего будущего. Чтобы предотвратить то, что они предвидели. А Женевьева… она совсем другая.

— Женевьева? Женевьева Вейл?

Он бросил на нее пронзительный взгляд.

— Да. Вижу, вы и о ней слыхали. Она — «их» председатель. Честно говоря, мне кажется, она не совсем нормальна. По-моему, угроза разоблачения довела её до сумасшествия. И виновата её мать. Эта старая сука никогда ничего не скрывала от дочки, даже когда та была еще ребенком. Женевьеве стали везде чудиться озверелые толпы, которые врываются к ним в дом, чтобы разорвать их на куски, потому что узнали мамочкин секрет, её мать была слишком ленива, чтобы пользоваться другими методами воспитания, кроме страха. «Делай так, как я сказала, иначе все расскажу газетчикам, и нас убьют». Представляете себе, каково это слушать шестилетнему ребенку?

— По-вашему, я должна ей сочувствовать из-за её трудного детства? Простите, не хочу. — Но Сара не могла не представить себе крошечную девочку, которая боится иметь друзей, боится сказать лишнее, которая живет в постоянном страхе разоблачения чего-то такого, чего она не понимает и к чему не имеет отношения. — её мать была злая и глупая женщина. Лучше бы она била дочку.

— Сочувствовать? — встрепенулся Ред. — Нет. Понять — может быть, чтобы, если когда-нибудь вам представится случай её убить, вы бы это сделали без злобы и ненависти. Кеннисон и другие сами её побаиваются. Но её семейство так долго занималось вербовкой новых сотрудников, что теперь все они её послушные слуги. Думаю, что Вейлы сознательно