Одесские рассказы - Исаак Эммануилович Бабель

блевотины. Монашеский волос, склеившись, стоял вокруг его лица. Коростелев не отрываясь смотрел с полу на своего комиссара латыша Ларсона. Тот, поставив перед собой желтый картон «Правды», читал его в свете плавящегося керосинового костра.

– Вот ты какой, – сказал с полу Коростелев, – продолжай то, что ты говорил… Мучай нас, если хочешь…

– Зачем я буду говорить, – отозвался Ларсон, повернулся спиной и отгородился своим картоном, – лучше я тебя послушаю…

На бархатном диване, свесив ноги, сидел рыжий мужик.

– Лисей, – сказал ему Коростелев, – водки.

– Вся, – ответил Лисей, – и достать негде…

Ларсон отставил картон и захохотал вдруг, точно дробь стал выбивать.

– Российскому человеку выпить требуется, – латыш говорил с акцентом, – у российского человека душа мало-мало разошлась, а тут достать негде… Зачем тогда Волга называется?..

Худая детская шея Коростелева вытянулась, ноги его в холщовых штанах разбросались по полу. Жалобное недоумение отразилось в его глазах, потом они засияли.

– Мучай нас, – сказал он чуть слышно и вытянул шею, – мучай нас, Карл…

Лисей сложил пухлые руки и посмотрел на латыша сбоку:

– Ишь, Волгу ремизит… Нет, товарищ, ты нашу Волгу не ремизь, не порочь… Знаешь, как у нас песня играется: «Волга-матушка, река-царица…»

Мы с Селецким все стояли у двери. Я подумывал об отступлении.

– Вот никоим образом не пойму, – обратился к нам Ларсон, он, видимо, продолжал давнишний спор, – может, товарищи разъяснят мне, как это так выходит, что железобетон оказывается хуже березок да осинок, а дирижабли хуже калуцкого дерьма?..

Лисей повертел головой в ваточном воротнике. Ноги его не доставали до полу, пухлыми пальцами, прижатыми к животу, он плел невидимую сеть.

– Что ты, друг, об Калуге знаешь, – успокоительно сказал Лисей, – в Калуге, я тебе скажу, знаменитый народ живет: великолепный, если желаешь знать, народ…

– Водки, – произнес с полу Коростелев.

Ларсон снова запрокинул поросячью свою голову и резко захохотал.

– Мы-ста да вы-ста, – пробормотал латыш, придвигая к себе картон, – авось да небось…

Бурный пот бил на его лбу, в колтуне бесцветных волос плавали масляные струи огня.

– Авось да небось, – он снова фыркнул, – мы-ста да вы-ста…

Коростелев потрогал пальцами вокруг себя. Он двинулся и пополз, забирая вперед руками, таща за собой скелет в холщовой рубахе.

– Ты не смеешь мучить Россию, Карл, – прошептал он, подползши к латышу, ударил его сведенной ручкой по лицу и с визгом стал об него стучаться.

Тот надулся и поверх сползших очков осмотрел всех нас. Потом он обмотал вокруг пальцев шелковую реку волос Коростелева и вдавил его лицом в пол. Он поднял его и снова опустил.

– Получил, – отрывисто сказал Ларсон и отшвырнул костлявое тело, – и еще получишь…

Коростелев, упершись в ладони, приподнялся над полом по-собачьи. Кровь текла у него из ноздрей, глаза косили. Он поводил ими, потом вскинулся и с воем забрался под стол.

– Россия, – проговорил он под столом и забился, – Россия…

Лопаты босых его ступней выскочили и втянулись. Одно только слово – со свистом и стоном – можно было расслышать в его визге.

– Россия, – выл он, протягивая руки, и колотился головой.

Рыжий Лисей сидел на бархатном диване.

– С полдня завелись, – обернулся он ко мне и Селецкому, – все об Рассее бьются, все Рассею жалеют…

– Водки, – твердо сказал из-под стола Коростелев. Он вылез и стал на ноги. Волосы его, замокшие в кровавой луже, падали на щеку.

– Где водка, Лисей?

– Водка, друг, в Вознесенском, сорок верст, хошь по воде сорок верст, хошь по земле сорок верст… Там ноне храм, самогон обязан быть… Немцы, что хошь делай, не держат…

Коростелев повернулся и вышел на прямых журавлиных ногах.

– Мы калуцкие, – неожиданно закричал Ларсон.

– Не уважает Калугу, – вздохнул Лисей, – хоть ты што… А я в ей был, в Калуге… В ей стройный народ живет, знаменитый…

За стеной прокричали команду, послышался звук якоря, якорь пошел вверх. Брови Лисея поднялись.

– Никак в Вознесенское едем?..

Ларсон захохотал, откинув голову. Я выбежал из каюты. Босой Коростелев стоял на капитанском мостике. Медный отблеск луны лежал на раскроенном его лице. Сходни упали на берег. Матросы, кружась, наматывали канаты.

– Дмитрий Алексеевич, – крикнул вверх Селецкий, – нас-то отпусти, мы-то при чем?..

Машины, взорвавшись, перешли на беспорядочный стук. Колесо рыло воду. У пристани мягко разодралась сгнившая доска. «Иван-да-Марья» ворочал носом.

– Поехали, – сказал Лисей, вышедший на палубу, – поехали в Вознесенское за самогоном…

Раскручивая колесо, «Иван-да-Марья» набирал быстроту. В машине нарастала масляная толкотня, шелест, свист, ветер. Мы летели во мраке, не сворачивая по сторонам, сбивая бакены, сигнальные вешки и красные огни. Вода, пенясь под колесами, летела назад, как позлащенное крыло птицы. Луна врылась в черные водовороты. «Фарватер Волги извилист, – вспомнил я фразу из учебника, – он изобилует мелями…» Коростелев переминался на капитанском мостике. Голубая светящаяся кожа обтягивала его скулы.

– Полный, – сказал он в рупор.

– Есть полный, – ответил глухой невидимый голос.

– Еще дай… – Внизу молчали.

– Сорву машину, – ответил голос после молчания. Факел сорвался с мачты и проволочился по крутящейся волне. Пароход качнулся; взрыв, продрожав, прошел по корпусу. Мы летели во мраке, никуда не сворачивая. На берегу взвилась ракета, по нас ударили трехдюймовкой. Снаряд просвистал в мачтах. Поваренок, тащивший по палубе самовар, поднял голову. Самовар выскользнул из его рук, покатился по лестнице, треснул, и блещущая струя понеслась по грязным ступеням. Поваренок оскалился, привалился к лестнице и заснул. Изо рта его забил смертный запах самогона. Внизу, среди замаслившихся цилиндров, кочегары, голые до пояса, ревели, размахивали руками, валились на пол. В жемчужном свечении валов отражались искаженные их лица. Команда парохода «Иван-да-Марья» была пьяна. Один рулевой твердо двигал свой круг. Он обернулся, увидев меня.

– Жид, – сказал мне рулевой, – что с детями будет?..

– С какими детями?

– Дети не учатся, – сказал рулевой, ворочая кругом, – дети воры будут…

Он приблизил ко мне свинцовые синие скулы и заскрипел зубами. Челюсти его скрежетали, как жернова. Зубы, казалось, размалываются в песок.

– Загрызу…

Я попятился от него. По палубе проходил Лисей.

– Что будет, Лисей?

– Должен довезти, – сказал рыжий мужик и сел на лавочку отдохнуть.

Мы спустили его в Вознесенском. «Храма» там не оказалось, ни огней, ни карусели. Пологий берег был темен, прикрыт низким небом. Лисей потонул в темноте. Его не было больше часу, он вынырнул у самой воды, нагруженный бидонами. Его сопровождала рябая баба, статная как лошадь. Детская кофта, не по ней, обтягивала грудь бабы. Какой-то карлик в остроконечной ватной шапке и маленьких сапожках, разинув рот, стоял тут же и смотрел, как мы грузились.

– Сливочный, – сказал Лисей, ставя бидоны на стол, – самый сливочный самогон…

И гонка призрачного