Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

Каким словом это все будет называться – меня не чешет! Ежли будешь нам мешать, мы разобьем вдребезги твою двудвенадцатиязычную башку. Собакин уже пробовал в твоей республикии сделать всех равными. Все делили поровну. И сколько детей умерло с голоду?

– Прав атаман! Твоя республикия хороша на один день и токмо для голутвы, нищих и лентяев, – поддержал Меркульева кузнец. – А богатство созидается трудом.

– Потому на тебя покручники семь потов проливают, – въедливо вставил Охрим.

– Я сам всю жизнь горю у горна. И то, что заработал горбом, не отдам никому! – помрачнел кузнец. – Я вилы, косы, серпы и сабли делаю. А ты вот треплешься на сорока языках заморских, а пользы не принес и на полтину земле казачьей. Ты и есть трутень!

– Дозорщик-то сдохнет скоро, – оторвал от спора есаулов Тимофей Смеющев.

Охрим продолжал ворчать. Он подходил то к одному, то к другому, искал сочувствия.

– Зачем нам, други, уважительная грамота? Сие позорно и опасно. Гибелью обернется, если даже останется сначала все неизменным. Цари постепенно уничтожат наше выборное управление. Нам надобно гордиться! Единственная на Руси республикия!

Но толмача никто не слушал. Да и что говорить о будущем…

– Отстань! – отпихнул Хорунжий Охрима. Меркульев взял у Кузьмы раскаленные клещи, прожег левый бок у дозорщика. Начал выламывать ему ребра.

– А смрад через подпол не попадает в избу? – спросил кузнец.

– Нет, тяга всегда в одну сторону, к реке.

Умирающий на крюке дьяк рыкнул, застонал булькающе.

– Признавайся, кто у тя сообщник? – снова начал допрос Меркульев.

– Нет сообщника! Нет же, господи!

– С кем передавал доносы в Астрахань?

– Единожды сестра Зоида увезла. Вдругорядь – Василь Гулевой. Но они не ведали о спрятанной в посылке сказке… Я передавал с ними для родичей комки клея целебного из ульев пчелиных. А в слепки прятал писульки.

– Почему не подошел к Соломону? Он послан был дьяком Тулуповым к тебе.

– Прознал, что ты его пытал на дыбе в этом подземелий.

– От кого прознал?

– Подслушал случайно. Уснул под лодкой на берегу реки. А туда пришла твоя дочка Олеська с Ермошкой. Ах, будь он проклят этот Ермошка! Из-за него я попал на крюк!

– Ошибаешься, Платон. Мы бы тебя скрутили и без Ермошки.

– Врешь, Меркульев. Твоя взяла, но влип я глупо, на Магнит-горе.

– Нет, неслучайно ты поддет на крюк, Грибов. Не Ермошка тебя изобличил. У нас свой дозорщик в Московии. Вот он-то и сообщил нам о тебе!

– Не поверю.

– Зазря не поверишь.

– Назови своего соглядатая, Меркульев. Мне ж помирать. Неопасен я для него. Любопытно узнать перед смертью о таком дьявольском ухищрении… Назови, христа ради…

– Могу и назвать: Сенька Князев – наш человек в Московии.

– Казначей и хранитель библиотеки у князя Голицына?

– Он самый!

– Господи!

– Сенька – мой родной внук! – оживился хвастливо Охрим.

– Вот теперь ты меня убил, Меркульев! – сник Платон Грибов.

– А твоя сестра Зоида сбежала из ямы, – сказал, будто бы между прочим, атаман.

– Она шустрая.

– Но у нее переломаны обе ноги. Кто ж ее спас? Наверное, у тебя все-таки есть сообщник.

– Если бы сообщник был, я бы его не выдал. Но не было у меня помогателя, Меркульев. А Зоиду спас ее сын Егорка.

– Егорку пристрелили, как собаку, еще на Магнит-горе.

– Тогда шинкарь. Она с ним сожительница.

Меркульев и Хорунжий переглянулись. У ямы нашли застежку с кафтана шинкаря. Придется вздернуть Соломона на дыбу. Однако сие не к спеху. Можно несколько дней понаблюдать за шинком. И Фарида не продаст казацкий Яик. Надо с ней поговорить. Пока что главное – дозорщик. Что можно из него еще вытянуть?

Атаман подал Телегину условный знак. Богудай снял Грибова с железного крюка. Илья высвободил ему от веревок руки, усадил на землю, прислонив спиной к бочке. Но дьяк и пошевельнуться не мог.

– Уж не помиловать ли ты его собрался, атаман? – спросил Охрим.

Василь Скворцов бросил в костер поленья.

«Вот он где страшный суд!» – подумал Тимофей Смеющев.

– Сдохнет скоро он, брюхо-то пропорото! – успокоил Охрима Хорунжий.

– Наша знахарка вылечит. Можем помиловать мы тебя, Грибов. Вернем к жизни. Напиши-ка донос дьяку Артамонову, что нет у нас никакой утайной казны. Мол, произошла оплошка, – подавал атаман дозорщику ковш с водой.

– Нет, Меркульев. Не обманешь ты меня. И не толкнешь на предательство. Ничего не стану я писать. Да и выкрутили вы мне руки. Вишь, даже ковш не могу взять. А все горит внутри. Сломили вы мне и позвоночник. Не к жизни меня готовите. Вот вам, выкусите! Кукиш!

– Царапни маленькую писульку, – начал уговаривать Грибова и Матвей Москвин.

– Не старайтесь, есаулы. Умру я честной смертью. Не токмо вы умеете умирать храбро.

– Свинец горячий в ухо залью, – заугрожал Телегин.

– Глаза вырви, свинец в уши залей, а я умру за Московию! Казак для меня – враг!

– Чем тебе насолили казаки?

– Вы ж побили всех моих родных, дом разграбили и сожгли при смуте.

– За смуту не мы в ответе, сколько можно повторять?

– Все равно ненавижу вас. Ненавижу тебя, Меркульев! Тебя, Хорунжий. Тебя, Илья Коровин! Тебя, Богудай Телегин! Тебя, проклятый республикиец Охрим!

– Тобой двигала ненависть?

– Да.

– Какую ожидал награду от царя?

– Дворянство.

– Мы выделим тебе в поместье больше – реку Яик! Поплывешь в куле до самого моря. И поклонишься к утру царю осетру!

– Вы даже причаститься перед смертью не даете. Душегубы!

– У нас нет батюшки-попа. Расстрига – не священник. Да и тебя нет! Ты вырвал цепь и сбежал! Тебя ищут по всему Яику!

– Будьте вы трижды прокляты!

Меркульев ухватил Грибова за волосы и бросил в костер лицом. Дьяк сыскного приказа нелепо извивался и горел. Но у него не было сил, чтобы перевернуться, выкатиться из огня.

– Воняет, – выдернул за ноги мертвого дозорщика из огня Охрим.

– Умер он отважно, по-казачьи! – пожал плечами Меркульев.

Кузьма вытащил из-за бочки куль. Дьяка сыскного приказа запихали в мешок, бросили туда пару камней, завязали и потащили по широкому подземному ходу к реке.

– Земля тебе пухом, вода колыбелью! – усмехнулся Хорунжий.

– Поищи, дозорщик, двенадцать бочек золота! – посоветовал благожелательно атаман.

Илья Коровин и Кузьма раскачали куль и бросили его с обрыва через кусты шиповника в крутящийся черный омут.

Цветь двадцать вторая

В событиях – судьба. В замыслах – величие и мельтешение. И не зависит жизнь от задумок. Мысли за горами, а смерть за плечами. Собиралась вольница днем провожать в морской набег Нечая, а все рухнуло. Овсей на дуване воздевал руки над костром, крутил шеей кадыкастой:

– И вышел другой ангел из храма и воскликнул громким голосом к сидящему на облаке: «Пусти серп свой и пожни, потому что пришло время жатвы, ибо жатва на земле созрела!»

Но никто не слушал попа-расстригу, который вчера токмо пропил в шинке крест. Соломон просил пистоль у Овсея за вино. Но оружие расстрига не отдал. Ходит без креста, тщится читать проповеди. Да кому он потребен в таком мерзостном падении? На него и детишки не обращали внимания. Кому нужен крестопропивец?

Дозорный бил обломком оглобли по золотому блюду. Росла толпа у дувана. Грунька Коровина понеслась будить Хорунжего. Она ему