Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

Возница дрогнул и обернул свое усатое и загорелое лицо.

— Что пан велит? — недоумевающе спросил он.

— Ничего, это я спросонок, — досадливо отвечал Могила.

Вдали, на горе, из-за темного, освещенного заходящим солнцем леса выглянули вершины башен.

— То замок князя Вишневецкого?

— Замок и есть, пане, — был ответ.

Дорога пошла в гору, гладкая, укатанная, широкая, окай­мленная высокими, стройными тополями, которые сторо­жили ее, словно часовые. Золотые лучи солнца играли на зелени тополей, от которых вдоль дороги ложились длин­ные, косые тени. Между тонкими стволами кое-где видне­лись женщины и дети, возвращавшиеся из замка, и кланя­лись незнакомому чернявому пану, сидевшему в богатой коляске. Лошади, чуя близость стойла, весело фыркали и все усерднее забирали в гору.

Скоро показались темные крыши замка, мрачные стены, ряды колонн, поддерживающих балконы. Окна горели захо­дящими лучами солнца, как будто в замке зажжены бы­ли все свечи и канделябры. Мрачность замковых стен еще более увеличивали каменные устои, на которые как бы опирались основания стен и которые, казалось, были изъедены и источены временем. Видно было, что немало веков прошло по этим стенам и их каменным устоям.

Внутренний фасад замка, обращенный к Суле, выходил в парк, раскинутый на берегу этой красивой реки. Из замка в парк выход был крытою галереею, словно повисшею над кручею, а из галереи вниз вели две каменные лест­ницы, уставленные тропическими растениями и прекрасны­ми мраморными статуями. Отсюда открывался великолеп­ный вид на Засулье и на широкие украинские степи, сли­вавшиеся с горизонтом.

Много хлопских и всяких других рук и голов поработало над парком. Огромные, нагроможденные друг на дружку камни изображали собою искусственные скалы, и под эти­ми титаническими сооружениями чернелись искусственные гроты, повитые плющом и всякою зеленью. С других скал низвергались водопады, блестя на серых камнях и обдавая водяною пылью роскошные клумбы всевозможных цветов. В других местах били фонтаны... Вся вода, какая только бы­ла в окрестностях замка, была собрана в разные резервуары и подземными, а подчас и висячими трубами проведена в парк и превращена в шумные каскады и прелестные фонтаны.

Ниже замка, по направлению к Лубнам, тянулись внезамковые постройки, длинные, в несколько рядов курени — казармы на три тысячи грошевого и кварцяного [Кварцяне войско — наемное войско шляхетской Польши XV—XVIII ст., использовалось преимущественно для охраны границ и подавления народных восстаний; значительная часть его была сосредоточена на Украине], а также дворцового войска, которое оберегало сон вельможного па­на, а подчас служило его панским потехам — набегам на провинившихся соседей. Там же раскинулся целый квар­тал разных официн — построек для приезжей или постоян­но прихлебающей мелкой шляхты и для всей оравы дворской челяди. В стороне от всего этого, окруженный ле­сом, стоял особый палац — собачий: это была княжеская псарня с особыми отделениями для всевозможных пород собак, из коих многие за выслугою лет получали пожиз­ненные пенсии и аренды, а другие обучались в этом со­бачьем университете, слушая лекции опытных собачьих профессоров — доезжачих, псарей, «довудцев», дозорцев и многих собачьего ранга людей.

Когда коляска Могилы, гремя колесами по плотно утрам­бованному полотну двора, подкатила к главному крыльцу и лакеи доложили о приезде высокого гостя, князь Иеремия, приветливый хозяин и знаток обычаев высшего панского круга, сам вышел на крыльцо среди целой шеренги челяди и парадных гайдуков. Это был молодой, сухощавый, высокого роста человек, приветливая улыбка которого совершен­но не гармонировала с серыми, точно оловянными глазами, по-видимому, никогда не светившимися ни радостью, ни жалостью. Острая рыжая борода окаймляла его острый, точно лисий подбородок, а над высоким белым лбом тор­чал рыжий клок, как бы говоря о непреклонном упрямстве головы, над которою он вырос. В выражении лица князя, несмотря на всю его изысканную вежливость, виднелась какая-то усталость, словно бы ему в жизни, и уже очень давно, все пригляделось, все надоело и не представляло ни­чего нового и интересного: ни люди, ни богатство, ни доб­ро, ни подлость, ни природа — ничто не могло заставить забиться его сердце, блеснуть теплотою его оловянные гла­за, умилиться, обрадоваться или опечалиться.

На князе был богатый алтебасовый кунтуш с серебряны­ми пуговицами и бесчисленным множеством чудно пере­плетенных шнурков, подпоясанный широким гранатового цвета поясом. На ногах желтые буты с серебряными под­ковами и такими же острогами — шпорами. На боку позвя­кивала карабеля, усыпанная по золотой и серебряной опра­ве драгоценными камнями.

— Бесконечно рад дорогому гостю... ценю великую честь, — рассыпался ловкий хозяин.

— Благодарю княжескую милость... много чести, — то­ропливо отвечал смущенный Могила.

— Пан из Острога?

— Из Острога, князь.

Они вступили в обширную приемную, пол которой уст­лан был свежескошенной травою и полевыми цветами, а по стенам, и особенно в углах, на пунцовых горках, блестели груды серебра и золота в старинной посуде, ро­гах и кубках.

— Что нового в Остроге слышал пан?

— Пан гетман собирается в поход.

— Да, пора... Поганцы уже жгут Украину, а казацтво все выбралось в море, разбойничает...

По знаку явившегося маршалка лакеи принесли сере­бряное блюдо с умывальником, и гость совершил обряд омовения рук, который строго соблюдался в польском об­ществе.

— Прошу пана к княгине — она с гостями на галерее...

— Очень рад видеть прекрасную княгиню.

— И она вам будет несказанно рада.

Хозяин повел гостя через внутренние покои замка, и они вскоре вышли на галерею, с которой открывался преле­стный вид на раскинутый внизу парк, на Засулье и на степи.

При виде молодого Могилы княгиня Гризельда и другие гости шумно приветствовали его. Тут были и князья Четвертинские, и Сангушки, и Кисели, и другая левобережная и правобережная польская знать.

Княгиня Гризельда была еще совсем маленькое существо с круглыми, розовыми щеками, с ямочкой на пухлом под­бородке, маленьким носиком и игривыми черными глаза­ми под тонкими дугообразными и такими же черными бро­вями.

— Что Людвися? Все такая же хорошенькая? — спро­сила молодая хозяйка после первых приветствий.

Могила невольно опустил глаза; щеки его вспыхнули.

— Да, княгиня, — пробормотал он.

— А пан не забыл охоту по первой пороше? — продол­жала хозяйка.

— О какой охоте княгиня изволит говорить? — спросил Могила.

— А нынешней зимой в Остроге по первой