Мои друзья - Хишам Матар

Тогда мы этого не знали, но эти похищения и убийства были началом конца ливийской оппозиции. Мустафа смотрел на ситуацию иначе. Подозрительная смерть его наставника, скорее, наоборот, укрепила его политическую решимость. Он уволился с работы и присоединился к военному крылу организации в качестве штатного оплачиваемого бойца. Съездил на несколько тренировочных заданий. Исчезал на несколько недель. Бросил пить и стал подтянутым и мускулистым. Он был ужасно скрытным в том, что касалось этой деятельности. Но в последний раз, отправившись на задание, он позвонил мне из-за границы и сообщил, где находится – в Каире. Голос звучал встревоженно. Примерно неделю спустя он позвонил вновь, и на этот раз говорил непринужденно и уверенно. Оказалось, он вернулся и звонил мне из своей лондонской квартиры.

– В нашей группе точно есть крот, – заявил он. – Готов дать правую руку на отсечение, что кто-то из этих каирских мудаков работает на Каддафи. Чую вонь. Проснулся среди ночи и последовал зову сердца. Свалил незаметно. Купил билет в одну сторону.

После этого Мустафа нашел место в крупном агентстве недвижимости и принялся за работу с таким рвением, что быстро поднялся по карьерной лестнице. Помимо зарплаты он теперь получал солидные комиссионные. Он взял ипотеку, купил собственное жилье и пытался убедить меня сделать то же самое – все твердил, как важно непрерывно «расти вверх». Он взял еще один кредит и купил новенькую красную «альфа-ромео». Его английское произношение слегка изменилось, приобрело аристократические нотки. Сначала я над ним подшучивал по этому поводу, но потом начал замечать, что и мой собственный акцент отчасти напоминает акцент друга. Теперь он носил свежевыглаженные рубашки даже по выходным, а все прежние свои поиски считал пустой тратой времени. Среди его приятелей были в основном британцы и европейцы. Общение с ними зачастую напоминало представление. Мустафа вечно что-то выдумывал, а я по большей части получал удовольствие от ощущения тайного сговора, в который его ложь погружала нас обоих. Он начинал с какого-нибудь выдуманного факта и – будто мы играли в теннис перед небольшой компанией зрителей – перебрасывал его мне, как мячик, а я пытался развить его мысль.

К тому моменту Мустафа был бесконечно далек от литературы. Если в Эдинбурге это была страсть, что объединяла нас, главная тема разговоров, ныне одно лишь упоминание книги или имени писателя вызывало в нем неловкость и смущение, потому что, подозреваю, трудно оставаться совершенно равнодушным к предмету, которым некогда был страстно увлечен. Я дожидался его в кафе или ресторане, мы обнимались, и я ловил его быстрый неодобрительный взгляд, брошенный на книгу, которую я читал.

В Королевском географическом обществе выступал В. С. Найпол[33]. Когда мы с Мустафой познакомились в Эдинбурге, одним из самых обсуждаемых романов был «Дом для мистера Бисваса». Я купил билеты, и мы пошли туда вместе и видели, как прибыл великий человек – в шляпе, которая была ему не по размеру. Мы сошлись во мнении, что английское представление о том, как должен выглядеть писатель, устарело. Зал постепенно заполнялся. Мы нашли два места поближе к первым рядам. Я положил на них свой шарф, и мы пошли выпить. А вернувшись, обнаружили, что какая-то парочка заняла наши места. Судя по тому, как дама подалась вперед, высвобождая мой шарф, я готов был поклясться, что она прекрасно понимала, что места заняты. Да и наплевать. Чуть дальше нашлось еще несколько свободных стульев, и я в любом случае предпочел бы не сидеть так близко к сцене. Но Мустафа разозлился, уверенный, что именно арабский узор моего шарфа дал парочке основания воображать, будто у них есть лицензия на захват наших мест. Я убеждал Мустафу, что он смешон, но чем больше Найпол рассуждал о пороках мусульман, тем труднее становилось опровергнуть это мнение. Мы ушли, сопровождаемые тягостным молчанием, чувствуя, что нас прежних, тех двух юных невинных подростков из Эдинбурга, предали.

– Почему все писатели, которыми мы восхищаемся, нас разочаровывают? – вздохнул Мустафа, когда мы вышли. – Хосам Зова, а теперь вот Найпол. Все это так чертовски удручает.

51

В те первые десять лет в Лондоне Мустафа был моим лучшим другом. Бывали моменты, когда, молча сидя рядом, я думал, что точно знаю, что он чувствует, – в смысле не только о чем думает, но понимаю само его внутреннее состояние, каково это – быть в его шкуре. Я доверял если не его суждениям, то его независимости. Он был цельным, или, во всяком случае, так я тогда думал. Но, возможно, быть цельным означает также быть неизменным. В нем жил гнев, который ему стоило больших усилий сдержать. Он мог на ровном месте ввязаться в спор с официантом. Постоянно менял место работы, утверждая, что люди его не любят. Впрочем, женщинам он нравился. Какое-то время Мустафа был влюблен. Ее звали Шарлотта. Девушка из аристократического семейства. Ее отец был членом палаты лордов. Я до сих пор помню, как она иногда смотрела на Мустафу с удивленным и нежным восторгом, словно принимая восхитительный подарок, который в жизни не чаяла получить. Спустя два года их отношений она повезла Мустафу в старинный загородный дом, поместье, где она выросла, познакомить с родителями и двумя братьями. Накануне этого события Мустафа был угрюм и молчалив. Отец тепло приветствовал его, но позже, когда Шарлотта вышла из комнаты, оставив мужчин наедине, повернулся к Мустафе и спокойным, но твердым голосом сказал: «Тебе тут не место. Это лишь вопрос времени, мальчик мой».

– Видишь, я был прав, – рассказывал мне Мустафа. – Мне не следовало ехать.

– Я все равно думаю, что ты должен на ней жениться, – настаивал я. – Ну, право, что может не получиться с такой девушкой?

И я все еще помню страх и обиду в его глазах.

– Из этого ничего не выйдет, – ответил он.

Мустафа перестал встречаться с Шарлоттой, и она так никогда и не узнала почему. Теперь он предпочитал женщин с континента, которые учились или работали в Лондоне. Итальянки, испанки и португалки. Он знакомил меня со своими подружками, и мы все вместе весело проводили время по вечерам.

Они возникают в памяти сейчас, те дни, прожитые в ожидании, когда мы замерли на перешейке между нынешней и следующей жизнью, оценивая свои возможности, раздумывая, оставаться ли в Лондоне, пока не появится шанс вернуться