Край - Гэ Фэй

Через месяц после возвращения в Майцунь я получил письмо от Чжун Юэлоу, в котором он интересовался, какую эпитафию я напишу после его смерти.

Зловещие слова в письме Чжун Юэлоу меня вовсе не шокировали. Мы не раз обсуждали с ним тему самоубийства в военные годы, которые провели бок о бок, и я знал, что для Чжун Юэлоу (как и для меня) самоубийство давно уже перестало быть чем-то ужасным, это не более чем таинственный ключ, с помощью которого можно отпереть дверь в другое убежище. Чжун Юэлоу носит этот ключ с собой, на протяжении долгих лет полируя его своими мечтами, чтобы он никогда не заржавел. А сейчас он спокойно вытащил этот ключ из потайного кармана…

В тот вечер, сидя под масляной лампой в своей халупе, я не мог удержаться от слез, пока писал эпитафию. Мне не раз приходила в голову идея послать Чжун Юэлоу письмо и уговорить его отказаться от мысли о самоубийстве. Однако я не мог найти ни одной веской причины, которая убедила бы его (да и меня тоже) не делать этого, и я боялся, что мои увещевания унизят его. Я просидел над эпитафией всю ночь. Мой разум был пуст. Я понял, что в этот момент Чжун Юэлоу тихо исчез для меня с лица земли.

Зимой, после того как я отправил эту эпитафию Чжун Юэлоу, до меня дошла весть о его смерти.

Как-то раз в ничем не примечательный полдень Чжун Юэлоу неожиданно заявился со свинофермы домой. Его жена полола сорняки в огороде. Увидев, как муж машет ей рукой у задней двери, она подумала, что опять что-то случилось, и поспешила к дому. Лишь только она переступила порог, как Чжун Юэлоу обхватил ее за талию и грубо сорвал одежду. В это время соседская девочка тринадцати-четырнадцати лет зашла к ним, чтобы взять мотыгу, увидела происходящее и убежала. Она примчалась к себе домой, бросилась к отцу, который обедал, и закричала: «Контрреволюционер насилует женщину!» Отец спросил ее, что произошло, а потом влепил ей пощечину.

Тело Чжун Юэлоу в тот же вечер нашел крестьянин, который убирал навоз. Он заметил, что у навозной ямы валялись две пустые винные бутылки и коробок спичек. Ему потребовалось немало усилий, чтобы вытащить тяжеленный труп из навозной ямы. Крестьянин перемазался дурно пахнущим навозом и грязно выругался:

– Другого места сдохнуть не было, что ли?

Смерть Чжун Юэлоу вызвала ярость у его жены, которая снова и снова повторяла соседям и родственникам, пришедшим выразить соболезнования, слова, повергнувшие всех в недоумение:

– Ну и что тут такого?! Свести счеты с жизнью любой дурак, мать твою, может. Вот же обманщик, негодяй…

Бабочка

Однажды апрельским днем 1981 года я дремал у себя на чердаке и услышал стук в дверь. Думаю, стучали довольно долго, но мой слух уже притупился, и я не сразу понял, что стучат. Я поднялся с кровати и, держась за перила, спустился во двор. Человек внизу, должно быть, заждался.

Оказалось, это почтальон. Он вручил мне заказное письмо и попросил расписаться в получении. Почтальон поинтересовался, можно ли ненадолго зайти ко мне и выпить воды. Я пригласил его внутрь. Прислонив велосипед к стене, почтальон добавил, что посидит у меня немного, потому что ему нужно вернуться в почтовое отделение поселка до наступления темноты.

Заказное письмо пришло из уезда. В конверте лежал официальный документ от местных властей. Смысл письма состоял в том, что «моя проблема разрешилась». То есть меня извещали, что все потрясения, которые я пережил за минувшие десятки лет, в итоге оказались лишь недоразумением. В документе не содержалось никаких извинений. Холодное, казенное сообщение, а формулировки крайне натянутые. Это было больше похоже на принудительную благотворительность.

Я налил почтальону чашку чая. Он сделал глоток и посмотрел на меня. Хоть почтальон и не читал письма, но догадался о его содержании. Он рассказал мне, что в последнее время постоянно доставляет подобные письма, и некоторые люди начинают рыдать, даже не дочитав письмо до конца. Моя холодная реакция несколько удивила почтальона.

– Вам, считайте, повезло, – добавил он. – Когда я разношу письма, мне зачастую не удается найти адресатов, потому что они уже давно умерли.

Почтальон медленно потягивал чай, время от времени посматривая во двор. Я подумал, что он, должно быть, ищет глазами Дуцзюань. Ведь раньше, когда он приносил письма, за ними всегда приходила Дуцзюань. Я сказал, что жена умерла восемь лет назад. Человек в зеленой униформе на мгновение оторопел. Вероятно, он просто оглядывался по сторонам, и это вовсе не то, о чем я подумал. Однако он тут же отреагировал:

– Жаль, что она не дожила до сегодняшнего дня. Она была бы очень рада…

Я подтвердил, что она бы, наверное, порадовалась.

– Ну вот, все закончилось, как говорят по радио: лед сломан, судоходные пути открыты…

Почтальон посидел еще немного, а потом откланялся. Перед уходом он спросил, нет ли у меня писем, которые я хотел бы отправить, и я ответил, что мне больше некому писать.

Новое слово «реабилитация» привезли в Майцунь из города вместе с пиджаками, брюками клеш и попсовыми песнями. По мере появления всех этих новшеств я почувствовал, что мир вокруг стремительно меняется. Причем эти перемены внезапно ускорились. Теперь, когда время отбросило меня на обочину, я опять почувствовал себя дилетантом во всем. День за днем меня окружала невыносимая тишина. Казалось, жители Майцуни ко всему утратили интерес: люди редко разговаривали друг с другом, а если и общались минуту-другую, то делали это скрепя сердце. В моду снова вошла настороженная, подозрительная замкнутость. Деревня Майцунь напоминала быстротекущую реку, которая за ночь успокоилась, и даже птицы на деревьях перестали щебетать.

В моем возрасте, конечно, не стоит ожидать, что банкет будет хорош до самого конца, более того, этот банкет мне уже изрядно надоел, так что жаловаться не на что. Такое чувство, что каждый миг жизни был отмечен позором перед светом грядущего дня. Я всегда старался существовать в гармонии с окружающим миром, но недостатков у меня было выше крыши, и я едва сводил концы с концами, как говорится, потянешь за полу – и локти видны. Казалось, что я, как личность, от природы неспособен сделать ничего, чтобы осчастливить близких мне людей (или самого себя).

Когда в тот день почтальон спросил, не нужно ли мне отправить письма, я вдруг вспомнил о Бабочке. Я совсем не был