Край - Гэ Фэй

Я не понимаю, почему Пуговка упомянула об этом случае. Она ведь даже не знала толком, что тогда произошло, – возможно, те события врезались ей в память именно благодаря своей неясности. Сейчас я уже стар, мне гораздо больше лет, чем было моей матери, когда она умерла, и тот случай давно не вызывает у меня ни страха, ни трепета, как многие тревожные сны детства. Воображаемый грех теперь не гложет мое сердце – напротив, мне кажется, что в этом есть что-то непорочное, пронизанное добром и чистотой.

Весь день, мучась от жаркого летнего солнца, я простоял на сцене, кое-как сколоченной из бамбука и досок. Красные флаги развевались на ветру, и пунцовый шелк время от времени скользил рядом с моим лицом, вызывая ощущение прохлады и жути. Громкоговорители периодически издавали пронзительные и резкие звуки. Рассказ Пуговки вышел очень скучным и очень длинным. Когда она, наконец, закончила, солнце уже село.

Пуговка замолчала, но покинула сцену не сразу. Поколебавшись, она подошла ко мне. Толпа загудела, и я тут же догадался, что сейчас произойдет. Пуговка размахнулась и ударила меня по лицу. Она приложила слишком много усилий, а потому подъем ее маленьких бинтованных ножек[39] неестественно выгнулся в вырезе туфелек. Затем один из ополченцев подошел ко мне сзади и резко ударил под колено – он сделал это с такой точностью, что я почти сразу же упал, причем словно бы по собственной воле.

Когда зрители разошлись, Дуцзюань отвела меня домой. Она сказала, что и представить не могла, что Пуговка выкинет такой номер. Я спросил: а если бы ты была на месте Пуговки, ты бы поступила так? Дуцзюань задумалась и больше не произнесла ни звука.

Внезапная перемена в Пуговке не была случайной – этот выбор она сделала после долгих сомнений. Я смутно почувствовал это еще месяц назад. Как-то раз я отправился к окруженной зелеными соснами и кипарисами могиле мучеников и встал перед ней на колени. Я собирался провести там весь день, размышляя о жизни и смерти. В полдень я едва не потерял сознание от жары. Дуцзюань, которая в то время была серьезно больна и лежала в постели, позвала на помощь Пуговку. Она попросила Пуговку отнести мне воды, и та согласилась. Но неподалеку от могилы мучеников Пуговку остановил деревенский ганьбу. Я видел, как она замерла в замешательстве и стояла точно так, как в тот день, когда впервые пришла в Финиковый сад. Она не знала, как поступить: принести мне воды или развернуться и уйти. В конце концов эта умная женщина нашла выход, который избавил ее от необходимости делать непростой выбор: она пошла дальше, притворилась, что споткнулась о корни, и, упав на землю, разлила воду.

Прокаженный Сун

Безмятежная жизнь Прокаженного Суна оборвалась самым нелепым образом. В такое время, когда все кажется хаотичным, смерть – это событие одновременно и тревожное, и ни на что не похожее, и даже немного смешное. Когда вокруг Прокаженного Суна внезапно затянулась петля невезения, мое измученное тело и разум не позволили мне цинично воспринять долгожданную радость. Прошло слишком много времени, и семена предвкушения этого момента тихо догнивали в моем сердце. Как сказал мне Чжун Юэлоу, это напоминает ситуацию, когда женщина, которой ты долго восхищался, вдруг приходит к тебе, а твое тело уже превратилось в кучу дерьма.

Во второй половине дня в лавчонку Прокаженного Суна пришла за спичками одна деревенская тетка. Прокаженный Сун принял деньги и протянул ей коробок. Женщина взяла спички, посмотрела на них и пожаловалась, что они отсырели. Она попросила другой коробок. Сун рассмеялся, а его серые глаза похотливо обшарили фигуру покупательницы: «Когда ты пришла, в моем магазине все отсырело, и мои брюки тоже…» Женщина сразу поняла, о чем это он, и слегка смутилась. После этого она вдруг заметила, что взгляд Суна какой-то не такой. Меж тем у Прокаженного Суна случился инсульт. Он повалился на женщину, а она хохотнула и сказала: «Сун, мать твою, не пугай меня!» Сун никак не прореагировал на ее слова, его тело обмякло и упало, словно спиленное дерево, опрокинув табурет. Его пальцы вцепились в брюки женщины, и той потребовалось немало усилий, чтобы разжать их. Позже эта женщина рассказывала:

– Помирал, а все такой же старый бесстыдник!

Когда Прокаженный Сун лишился чувств в лавке, его внучка, родившаяся в 1950-х годах, убирала на поле рис. Женщина, пришедшая купить спички, выбежала на улицу и принялась орать:

– Твой дед упал в обморок!

Девушка несколько минут постояла, опершись на грабли и глядя в ее сторону, но словно не слышала ее, а потом вернулась к уборке риса. Покупательница беспокойно потопталась у дверей лавки, прошла несколько шагов вперед и в порыве гнева крикнула:

– Твой отец помер!

Через четыре дня Прокаженный Сун очнулся. Он попросил деревенского врача отнести мне записку, поскольку надеялся увидеть меня перед смертью. Я не знал, с чего вдруг у него возникло такое желание. Доктор сказал, что, возможно, Сун хочет что-то объяснить мне. Я почувствовал, что меня трясет. Как и Дуцзюань, я инстинктивно испытывал страх и тревогу при виде странного, мрачного лица Прокаженного Суна. Слабость и раболепство подобны раковым клеткам: если они единожды вторглись в организм, их уже никогда не удастся изничтожить. И я снова вспомнил, каково это – закапывать трупы на войне: вспомнил, как зарытые в землю мертвецы никак не могут смириться с постигшей их участью, как в прохладном лунном свете они могут осклабиться или протянуть руки и ухватить тебя за лодыжки, а пока ты будешь тащить их в яму, они могут неожиданно укусить тебя за плечо…

Прокаженный Сун лежал на бамбуковой кровати возле двери на первом этаже своего темного дома и смотрел на развевающиеся занавески. Когда Сун увидел меня, его глаза на мгновение закатились, а в уголках рта появились бороздки, по которым я понял, что он пытается изобразить улыбку, – впрочем, она, как обычно, была недоброй, свирепой и таила какой-то умысел.

Низко висящие занавески загораживали свет с улицы. Дом казался мрачным и безмолвным. Внучка Прокаженного Суна, она же его дочь, бесшумно сновала по крытым переходам, источая нескрываемое раздражение. Девушка с шестью пальцами на левой руке была отмечена позором с самого рождения и все эти годы оставалась объектом пересудов. Когда ей было шестнадцать лет, ее мать покончила с собой в ванне, перерезав вены. Тогда же в жизни Прокаженного Суна начались перемены,