Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 - Даниил Лукич Мордовцев

— Хвеся! Дитятко! — заговорил он дрожащим голосом.

— Тату! Это ты, — бросилась к нему бранка, — тату любый!

— Нет, дитятко, я не твой батько, я — Филон Небаба... Я знал тебя еще вот такою — с локоть ростом — и на руках носил тебя, и про сороку пел...

— А где мой тато?

— Тут же, дитятко, недалеко.

— Я к нему хочу.

— Постой, рыбко!.. Пускай уснет — ему недужилось се­годня.

— Он хворый? Я хочу его видеть... Бедный мой татуня! 

— Нет, ясочка моя, я не пущу тебя сегодня к нему; пусть завтра утром... Как же ты ушла? Как попала сюда?

— Мой господин, санджак, уехал сегодня к султану; за ним приезжал чауш; я оставалась в его ставке с рабами и евнухом... Евнух отлучился к другому евнуху, что у Калги-хана, а часовых я напоила... Да меня и слушались все... И вот я с вами... богородица пречистая.

Хвеся снова начала креститься. Бледное лицо ее покры­лось румянцем.

— Так ты, рыбко, не потурчилась? — робко спросил ста­рик.

— Нет, дядечку, бог миловал... Я не Маруся Богуславка.

— Слава богу... Ну, а того, сказать бы... тее того...

Старик замялся. Он хотел что-то спросить, но не решался.

— Что, дядечку?

— Да как оно... тее... насчет, сказать бы... как его... Детки у тебя есть?

— Слава богу, не было, — стыдливо отвечала бранка.

— И то слава богу; а то не бежала бы, поди, от детей.

— А расскажи, будь ласкова, Хвесю, как это ты сгинула от нас в Кафе? — спросил вдруг Карпо. — Точно в воду канула.

— Да, да, — подтвердил Небаба.

— Уж и грымал же на нас за тебя батько, что мы упусти­ли тебя, — пояснил Карпо, — вот грымал! У, не приведи бог!

— Да, да, сто копанок! Чуть киями их не накормил, — подтвердил Небаба, раскуривая люльку.

— Только вот дядько Филон и упросил.

— Вот как это было, — начала Хвеся, снимая с головы чадру, к которой и в десять лет неволи она не могла привык­нуть. — Когда вошла в палац санджака, меня там уже под­жидали другие невольники и невольницы. Они знали, что всем им достанется за меня от санджака — а его не было в городе — так они схватили меня, завязали мне рот и голову, да потайным ходом из крепости и вывели... Два дня потом прятались со мною в горах, пока санджак не воротился из Бахчисарая... Ах, что тогда со мной было! С той поры санд­жак ни на шаг не отпускал меня от себя: куда сам, туда и меня везет.

Вдруг со стороны турецкого обоза раздались выстрелы.

— Тревога, панове! До брони!

— А, сто копанок! Не удастся и сегодня соснуть нашему батьку... Берегите, панове, Хвесю: уж в другой раз Сагайдак не спустит вам. 

Тревога началась по всей линии.

Бледную, трепещущую Хвесю богатырь Хома взял на ру­ки, как ребенка, и бегом пустился вдоль берега Днестра...

Натиск татар на казацкое войско был страшно стремите­лен; бешеный какой-то кафинский санджак с своими мурза­ми и перекопскими наездниками, как бурный поток, пробил­ся сквозь казацкие ряды до самого крайнего обоза, почти до палатки Сагайдачного, куда — он уверен был — скрылась его прекрасная беглянка, золотокосая ханым — Хвеся; но казаки с самим батькою Сагайдаком и Небабою в голове сомкнутой лавы выдержали убийственный натиск гикаю­щих и аллалакающих хищников, покрыли все поле трупами, опрокинув остатки недобитого скопища в болото.

Серое, чуть брезжущее утро застало казаков уже на воз­вратном пути с кровавой сечи. Но тут страшная весть про­неслась по их расстроенным рядам:

— Батько пропал! Гетмана нигде не видать!

— Убили батька! Убили, проклятые!

— Кто видел?.. Где?.. Когда?..

— Заарканили, говорят, гетмана... На аркане утащили...

— Будь мы все прокляты, что допустили до этого!

— Вперед, братцы! Либо гетмана добыть, либо живыми не быть!

— Срам на наши головы! И нас громом не побило, проклятых.

— Либо гетмана добыть, либо живыми не быть! — оси­лил все голоса могучий и хриплый голос Карпа Колокузни, и казацкая конница направила свой бешеный скок в обход расстроенным татарским загонам.

— Стой, черти! Стой! Раздавите батька гетмана, разда­вите, иродовы дети!

Ближайшие кони шарахнулись в сторону при виде какого-то гиганта, который нес что-то на плече, поддерживая ле­вою рукою, а правой неистово махая саблей.

— Да стойте же, чертовы выродки! Я гетмана несу, стой! — кричал гигант, отмахиваясь от налетавших на него коней.

— Да это Хома, братцы!

— Хома ж и есть! — удивлялись казаки.

— Какого чер­та ты на дороге стал?

— Да какого собачьего сына ты несешь?

— Татарина, что ли, поймал, дурный?

— Отойди! Не тронь! Не подступайте, дьяволы, заруб­лю! — дико кричал Хома, сверкая в воздухе саблей.

— Да что ты, взбесился, что ли? Что на своих лезешь!

— Отойди прочь! Я батька несу!

— Как батька: что ты!

— Батька... пана гетмана... убитого...

— Господи! Батька убили!..

— Убили! Пана гетмана убили... Вот он мертвый... Мати божа!

Могучий стон прошел по полю: Сагайдачного убили! Мертвого гетмана нашли!

Все бросились с коней, теснились к той группе, в середине которой обезумевший от горя и злобы великан продолжал размахивать саблею, боясь потерять дорогой труп. По мно­гим лицам, никогда не ощущавшим на своих щеках слез, теперь текли горячие слезы...

— Не подходи! — безумствовал великан.

— Живого бать­ка не уберегли, собачьи дети: потеряли живого батька — теперь хотите мертвого потерять... Прочь! Не подходи! Зарублю!

— Хомо, братику, что с тобою?

— Прочь! Не подходи! Он еще теплый — никому не дам...

— Хомо! Что ты! Дай его — положи...

— Убью! Не дам! Прочь!

— Возьмите его, сто копанок! Сзади хватайте, дьявола! За ноги! Вот так!

— Вали его на земь! Держи!

— Да легче! Батька не зашибите! Не уроните гет­мана!!

С трудом удалось