Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова

Впрочем, если так считать, то получается, что смерть отца тоже была угодна Богу… неужели это правда? Но почему?! Эта простая мысль расстраивает меня до слез. Я вспоминаю, как отец играл и разговаривал со мной, и мне хочется плакать навзрыд. Нет, я ничего не могу понять в этой жизни – и не хочу ничего понимать, я хочу просто играть и радоваться весне. Ну зачем мое детство закончилось так рано? Это несправедливо!

Я иду к себе, чтобы побыстрее отвлечься от тяжелых мыслей, и вдруг осознаю, как мне надоело постоянно ждать новых испытаний, как я устала от ненависти и страха. Мир снова туманится от слез, я быстро смахиваю их ладонью. Не хочу, чтобы кто-то видел, что мне плохо. Тем более что навстречу идет брат Александр-Эдуард.

– Привет, толстушка Марго! – бросает он жизнерадостно. – Куда направляешься?

– Никуда. Сам ты толстяк, – бурчу я в ответ и бегом пускаюсь к себе. Ну почему он все время дразнится? Вчера весь день обзывал Эркюля слизняком, и тот в конце концов расплакался – а сегодня решил заняться мной! «Толстушкой Марго» зовет меня Шарль – а теперь вот и Александр-Эдуард подхватил это прозвище. У меня такое красивое новое платье – мог бы и похвалить… Или оно мне не идет?

Я придирчиво оглядываю себя в зеркало и прихожу к выводу, что я ничуть не толстая. Но на всякий случай спрашиваю у горничных:

– Я в этом платье разве толстая?

– Ну что вы, ваше высочество! Девочки и не должны быть худыми. А у вас прекрасная фигура, и ваш наряд вам очень к лицу.

– Да, ваше высочество, – кивнула другая горничная, – вам очень идет этот оттенок. Вы ведь сами его выбирали?

– Да.

– У вас превосходный вкус.

Вот, так и есть, так я и знала! Несносный братец.

Однажды матушка и Франциск с многочисленными придворными, погостив в Амбуазе, как обычно, уехали в Орлеан, но вернулись с дороги. Ворота спешно закрыли и усилили охрану. Все засуетились. Началось! Я перекрестилась. Господи, спаси и сохрани нас! Мадам де Кюртон закрыла меня собой, словно протестанты вот-вот должны были ворваться в зал, и прошептала:

– Ничего не бойтесь, ваше высочество! Не бойтесь!

А я вовсе и не боюсь. По крайней мере, виду не подаю. По-моему, мадам де Кюртон перепугалась гораздо сильнее меня.

Герцог Франсуа де Гиз тут же успокоил всех: сказал, что возьмет оборону замка в свои руки. Я посмотрела в его голубые глаза и поняла, что под его защитой мы в полной безопасности.

Узнав о бунте, мой брат король побагровел и закричал:

– Я уничтожу этих мерзавцев, всех до единого! Я не буду с ними церемониться, я утоплю их в крови!

Но лицо брата растерянно перекашивается, глаза блестят. Я понимаю, что он так гневается, потому что на самом деле очень боится. Он старается придать своему голосу твердость и решительность – но голос все равно предательски срывается и дрожит… А потом, обессилев, Франциск бледнеет и сникает, и я вижу, что он ни в чем не уверен, даже в силе короны.

А в глаза матушки лучше не смотреть. По ее взгляду я понимаю, что она тоже ни в чем не уверена, не знает, что делать, и наша судьба висит на волоске.

Расправа с заговорщиками-протестантами оказалась очень жестокой. Их допрашивали: тех, кто не отвечал сразу, пытали, а потом почти всех казнили. Весь балкон замка теперь в телах повешенных, и внизу еще стоит грубо сколоченный эшафот и блестит большая лужа крови: знатным протестантам отрубили головы…

После обеда кардинал Лотарингский повел моих братьев посмотреть на казненных. Он объяснил, что гугеноты даже трижды заслужили казнь: во-первых, за то, что совершили преступление против королевской власти, и еще за два преступления против Бога: ведь королевская власть установлена Богом, и бунт против нее – это бунт против Бога. Но даже этот бунт не идет ни в какое сравнение с отказом от истинной веры, который является прямым оскорблением Бога и заслуживает вечного проклятия на земле и адских мук в вечности. Поэтому мы не должны жалеть преступников: они заслуживают самого жестокого наказания и здесь, и в загробной жизни. А наш долг – хранить истинную веру, если мы не хотим быть проклятыми Господом и людьми, как эти негодяи.

Я вспомнила, что после смерти протестантов ждет ад. То есть сейчас, после всех допросов и казней, – еще и ад, вечные муки… А мучения в аду намного ужаснее пыток на этом свете! Здесь они рано или поздно заканчиваются, а там – тянутся вечно! Значит, когда несчастные души этих протестантов попадут туда, их схватят черти и будут вечно терзать, и жечь, и насмехаться над ними… Как это все жестоко и непонятно! Мне становится жутко, когда я думаю о вечности. Словно проваливаешься в бездонный колодец, и невозможно вернуть опору под ногами, невозможно ничего изменить и поправить… Все пути к возвращению потеряны, и Бога бесполезно просить о милости, потому что Высший Суд уже вынес свой приговор…

– Идем с нами, Маргарита! – позвал Александр-Эдуард. Я нерешительно покачала головой, и они ушли смотреть на повешенных без меня. Но потом любопытство пересилило страх, и я тоже вышла на улицу посмотреть. Я не слышала, о чем мои братья говорили с кардиналом и другими придворными. Они выглядели спокойными и даже оживленными, только были очень бледны.

Шарль казался спокойнее всех. Александр-Эдуард без умолку болтал с кардиналом. Александр-Эдуард очень воспитанный мальчик, особенно хорошо ему дается риторика, он умеет красиво говорить на любую тему. И даже сейчас, когда непросто придумать, что сказать, он с легкостью поддерживает беседу.

А Франциска так расстроило и взволновало случившееся, что он почувствовал себя дурно, у него сильно разболелась голова, и он ушел к себе.

Из-за суеты в замке до меня никому нет дела. Я долго стою одна и смотрю на казненных. День сегодня прохладный… Только что мы сидели в привычном нарядном зале и обедали, а здесь, совсем рядом, смерть… столько смертей…

Над Амбуазом кружат вороны. Меня завораживают их черные силуэты и крики – зловещие, хриплые, но в то же время, как это ни странно, дающие спокойствие. Ветер посвистывает над башнями. Прохладное голубое небо с редкими облаками высоко и безучастно. Я как завороженная смотрю на длинный балкон, на котором висят тела повешенных протестантов. Сначала смотреть страшно, а потом