Боги войны 2 - Александр Васильевич Чернобровкин

чертова дюжина девушек решила продолжить путь с моими артиллеристами, которые по местным меркам являются завидными женихами. На войне прибарахлились трофеями и от меня еще кое-что получат в Великом Новгороде, в том числе долю от захваченной кадырги. Мне они мешать не будут и не объедят, так что пусть плывут.

Время уже было к вечеру. Мои люди развели костры на берегу возле пристани, чтобы приготовить ужин. Я подумал, что покупатели на кадыргу, если и найдутся, то придут утром, а то и вовсе потащим ее дальше на буксире до следующего крупного города Городца или даже до Костромы. Нет, объявились трое. Судя по льстивой манере вести речи и одежде скромной, явно не по достатку, купцы не в первом поколении. Эта профессия как бы пропитывает человека угодливостью, гибкостью и самоуничижением. Хотя и среди них попадаются гонористые типы на зависть польским шляхтичам, но, видимо, в порядке исключения и образца, как не надо себя вести, если зарабатываешь на жизнь торгашеством. Они долго осматривали кадыргу. Облазили всю, постучали кулаками по доскам обшивки, в одном месте поковырялись ножом. При этом меня не покидало чувство, что они никогда не имели дела с килевым судном, только с плоскодонками. Не ошибся.

— Она сможет по морю Хвалынскому (Каспийскому) идти под парусом? — спросил старший из них, обладатель длинной, до пояса, и наполовину седой бороды.

— Еще и как! — подтвердил я. — Она такая же, как моя, а мы пришли из Баку, что в ханстве Ширван.

— Далеко этот город от устья Волги? — поинтересовался он.

— Если по прямой, как мы шли, то неделя уйдет, а вдоль берега все две набегут, — ответил я и раззадорил: — Зато товаров диковинных — шелков, парчи златотканой, жемчугов, посуды стеклянной — там много и стоят в разы дешевле, чем здесь.

Это было именно то, что они хотели услышать. Торговались недолго. Я запросил цену, которую заплатил за свою кадыргу. Они сбавили до сорока серебряных сом (восемь с четвертью килограмм). Это были бруски, напоминающие по форме длинное узкое корытце и весившие двести шесть грамм — на самую малость тяжелее новгородской гривны, из-за чего русские называли их татарскими гривнами. После чего распрощались, и перешвартовались выше на освободившееся место.

Поутру мы отправились дальше вверх по Волге. Как мне рассказали купцы-покупатели, сейчас есть два пути в Новгород Великий: старый, по которому я добирался вместе с варягами, через Торжок и Волоколамск, и новый через Онежское и Белое озера, реки Шексну и Ковжу, который в будущем назовут Волго-Балтийским. Второй длиннее и тяжелее, подолгу надо тянуть суда волоком. В будущем там пророют каналы и построят шлюзы. Я проходил по нему разок. В сравнение с Беломоро-Балтийским — прогулка для малоопытных судоводителей. Сейчас вторым путем пользуются, когда новгородцы воюют с московским или тверским князем и первый перекрыт.

Мы пошли коротким и знакомым мне. Большие прибрежные города проскакивали на полном ходу. У меня не было желания платить местным мздоимцам непонятно за что. Делали остановки у маленьких городков или больших сел, покупали свежие продукты, в том числе коровье молоко и квас. Это сейчас два основных напитка для бедняков. У богатых добавляется медовуха. Я тоже прикупил просмоленный дубовый бочонок литров на сто в монастыре, расположенном на берегу Волги между Костромой и Ярославлем. Мы проходили мимо и увидели на берегу монахов, которые ловили рыбу неводом. День был постный, а сейчас строго соблюдают церковные правила. Те двое, что таскали невод, были голыми, а еще два одеты в темно-серые застиранные шерстяные шапки-скуфьи и рясы. Они как раз выбирали улов из мотни, перекладывая в две большие корзины, сплетенные из ивовых прутьев.

Я приказал взять ближе к берегу и крикнул:

— Эй, чернецы! У вас есть зрелый ставленый мёд на продажу?

Медовуху сейчас делают ставленую и вареную. В первом случае мед бродит без добавки воды, только сок ягоды и/или фруктов, а потом переливают в просмоленный бочонок и ставят в прохладном погребе или закапывают в землю на несколько лет, не менее восьми. Зрелым считается пятнадцатилетний, а очень хороший должен быть не моложе сорока лет. От такого не бывает похмелья, сколько бы ни выпил. Во втором случае мед разводят водой, добавляют хмель и уваривают наполовину, после чего дают перебродить и отстояться. На всё про всё уходит несколько недель. Напиток получается крепче, но не такой вкусный. Да и для здоровья хуже.

Они оторвались от своего занятия, посмотрели на меня недоуменно, словно задал неприличный вопрос.

— У игумена надо спросить. Может, для хорошего христианина и найдется, — ответил один из таскавших бредень, худой и длинный, с густой седой растительностью на груди, который ничуть не смущался своей наготы.

— Поворачивайте к берегу, — приказал я рулевым.

Кадырга с разгона вылезла носом на мелководье метров на сто выше рыбаков. Грунт был мягким, глинистым. Остановились плавно.

— Оборудуйте трап, — приказал я матросам. — Женщинам на берег не сходить. И на палубе не мелькайте, не прельщайте божьих людей.

С собой взял двух с человек с канатом и жердью, чтобы сделали бочечный узел, продели жердь в верхнюю его часть и донесли емкость до берега.

Монахи закончили выбирать рыбу, оделись. Невод разложили на траве наверху. Взяв по двое обе корзины, наполненные доверху рыбой, пошли в сторону монастыря, огражденного стенами высотой метра четыре из деревянных клетей, заполненных землей, и с угловыми деревянными башнями с двускатными крышами.

— Из каких будешь? — спросил меня длинный монах, когда они остановились, опустив корзины на землю, чтобы отдохнуть. — На купца ты не похож.

— Изгой из княжеского рода. Литвины удел захватили у моего отца, — ответил я.

Раньше изгоями называли князей, не успевших посидеть на киевском столе. Сейчас это любой человек, по разным причинам выпавший из своего сословия, включая потерявшего земельный надел крестьянина или разорившегося купца.

— Ты тоже не похож на чернеца, — сказал я, чтобы сменить тему разговора.

— Дружинником был. Много нагрешил, людской крови пролил. За что и был наказан богом: вся моя семья умерла во время мора. Отпросился я у князя, ушел в обитель грехи замаливать, свои и чужие, — поведал он и скомандовал товарищам, берясь за потемневшую рукоять корзины: — Пошли дальше.

У широких одностворчатых ворот стояли пять монахов, вооруженных копьями и висевшими на кожаных перевязях саблями. Круглые щиты стояли прислоненными к стене в тоннеле, из которого тянуло древесной гнилью.